<<
>>

НА ПУТИ К НОРМАЛЬНОЙ НАУКЕ

В данном очерке термин “нормальная наука” означает исследование, прочно

опирающееся на одно или несколько прошлых научных достижений — достижений,

которые в течение некоторого времени признаются определенным научным сообществом

как основа для его дальнейшей практической деятельности.

В наши дни такие

достижения излагаются, хотя и редко в их первоначальной форме, учебниками —

элементарными или повышенного типа. Эти учебники разъясняют сущность принятой

теории, иллюстрируют многие или все ее удачные применения и сравнивают эти

применения с типичными наблюдениями и экспериментами. До того как подобные

учебники стали общераспространенными, что произошло в начале XIX столетия (а для

вновь формирующихся наук даже позднее), аналогичную функцию выполняли знаменитые

классические труды ученых: “Физика” Аристотеля, “Альмагест” Птолемея, “Начала” и

“Оптика” Ньютона, “Электричество” Франклина, “Химия” Лавуазье, “Геология” Лайеля

и многие другие. Долгое время они неявно определяли правомерность проблем и

методов исследования каждой области науки для последующих поколений ученых. Это

было возможно благодаря двум существенным особенностям этих трудов. Их создание

было в достаточной мере беспрецедентным, чтобы привлечь на длительное время

группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований. В то же

время они были достаточно открытыми, чтобы новые поколения ученых могли в их

рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида.

Достижения, обладающие двумя этими характеристиками, я буду называть далее

“парадигмами”, термином, тесно связанным с понятием “нормальной науки”. Вводя

этот термин, я имел в виду, что некоторые общепринятые примеры фактической

практики научных исследований — примеры, которые включают закон, теорию, их

практическое применение и необходимое оборудование, — все в совокупности дают

нам модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования.

Таковы традиции, которые историки науки описывают под рубриками “астрономия

Птолемея (или Коперника)”, “аристотелевская (или ньютонианская) динамика”,

“корпускулярная (или волновая) оптика” и так далее. Изучение парадигм, в том

числе парадигм гораздо более специализированных, чем названные мною здесь в

целях иллюстрации, является тем, что главным образом и подготавливает студента к

членству в том или ином научном сообществе. Поскольку он присоединяется таким

образом к людям, которые изучали основы их научной области на тех же самых

конкретных моделях, его последующая практика в научном исследовании не часто

будет обнаруживать резкое расхождение с фундаментальными принципами. Ученые,

научная деятельность которых строится на основе одинаковых парадигм, опираются

на одни и те же правила и стандарты научной практики. Эта общность установок и

видимая согласованность, которую они обеспечивают, представляют собой

предпосылки для нормальной науки, то есть для генезиса и преемственности в

традиции того или иного направления исследования.

Поскольку в данном очерке понятие парадигмы будет часто заменять собой целый ряд

знакомых терминов, необходимо особо остановиться на причинах введения этого

понятия. Почему то или иное конкретное научное достижение как объект

профессиональной приверженности первично по отношению к различным понятиям,

законам, теориям и точкам зрения, которые могут быть абстрагированы из него? В

каком смысле общепризнанная парадигма является основной единицей измерения для

всех изучающих процесс развития науки? Причем эта единица как некоторое целое не

может быть полностью сведена к логически атомарным компонентам, которые могли бы

функционировать вместо данной парадигмы. Когда мы столкнемся с такими проблемами

в V разделе, ответы на эти и подобные им вопросы окажутся основными для

понимания как нормальной науки, так и связанного с ней понятия парадигмы. Однако

это более абстрактное обсуждение будет зависеть от предварительного рассмотрения

примеров нормальной деятельности в науке или функционирования парадигм.

В

частности, оба эти связанные друг с другом понятия могут быть прояснены с учетом

того, что возможен вид научного исследования без парадигм или по крайней мере

без столь определенных и обязательных парадигм, как те, которые были названы

выше. Формирование парадигмы и появление на ее основе более эзотерического типа

исследования является признаком зрелости развития любой научной дисциплины.

Если историк проследит развитие научного знания о любой группе родственных

явлений назад, в глубь времен, то он, вероятно, столкнется с повторением в

миниатюре той модели, которая иллюстрируется в настоящем очерке примерами из

истории физической оптики. Современные учебники физики рассказывают студентам,

что свет представляет собой поток фотонов, то есть квантово-механических

сущностей, которые обнаруживают некоторые волновые свойства и в то же время

некоторые свойства частиц. Исследование протекает соответственно этим

представлениям или, скорее, в соответствии с более разработанным и

математизированным описанием, из которого выводится это обычное словесное

описание. Данное понимание света имеет, однако, не более чем полувековую

историю. До того как оно было развито Планком, Эйнштейном и другими в начале

нашего века, в учебниках по физике говорилось, что свет представляет собой

распространение поперечных волн. Это понятие являлось выводом из парадигмы,

которая восходит в конечном счете к работам Юнга и Френеля по оптике,

относящимся к началу XIX столетия. В то же время и волновая теория была не

первой, которую приняли почти все исследователи оптики. В течение XVIII века

парадигма в этой области основывалась на “Оптике” Ньютона, который утверждал,

что свет представляет собой поток материальных частиц. В то время физики искали

доказательство давления световых частиц, ударяющихся о твердые тела; ранние же

приверженцы волновой теории вовсе не стремились к этому1.

Эти преобразования парадигм физической оптики являются научными революциями, и

последовательный переход от одной парадигмы к другой через революцию является

обычной моделью развития зрелой науки.

Однако эта модель не характерна для

периода, предшествующего работам Ньютона, и мы должны здесь попытаться выяснить,

в чем заключается причина этого различия. От глубокой древности до конца XVII

века не было такого периода, для которого была бы характерна какая-либо

единственная, общепринятая точка зрения на природу света. Вместо этого было

множество противоборствующих школ и школок, большинство из которых

придерживались той или другой разновидности эпикурейской, аристотелевской или

платоновской теории. Одна группа рассматривала свет как частицы, испускаемые

материальными телами; для другой свет был модификацией среды, которая находилась

между телом и глазом; еще одна группа объясняла свет в терминах взаимодействия

среды с излучением самих глаз. Помимо этих были другие варианты и комбинации

этих объяснений. Каждая из соответствующих школ черпала силу в некоторых частных

метафизических положениях, и каждая подчеркивала в качестве парадигмальных

наблюдений именно тот набор свойств оптических явлений, который ее теория могла

объяснить наилучшим образом. Другие наблюдения имели дело с разработками ad hoc*

или откладывали нерешенные проблемы для дальнейшего исследования2.

В различное время все эти школы внесли значительный вклад в совокупность

понятий, явлений и технических средств, из которых Ньютон составил первую более

или менее общепринятую парадигму физической оптики. Любое определение образа

ученого, под которое не подходят по крайней мере наиболее творчески мыслящие

члены этих различных школ, точно так же исключает и их современных преемников.

Представители этих школ были учеными. И все же из любого критического обзора

физической оптики до Ньютона можно вполне сделать вывод, что, хотя исследователи

данной области были учеными, чистый результат их деятельности не в полной мере

можно было бы назвать научным. Не имея возможности принять без доказательства

какую-либо общую основу для своих научных убеждений, каждый автор ощущал

необходимость строить физическую оптику заново, начиная с самых основ. В силу

этого он выбирал эксперименты и наблюдения в поддержку своих взглядов

относительно свободно, ибо не было никакой стандартной системы методов или

явлений, которую каждый пишущий работу по оптике должен был применять и

объяснять. В таких условиях авторы трудов по оптике апеллировали к

представителям других школ ничуть не меньше, чем к самой природе. Такое

положение нередко встречается во многих областях научного творчества и по сей

день; в нем нет ничего такого, что делало бы его несовместимым с важными

открытиями и изобретениями. Однако это не та модель развития науки, которой

физическая оптика стала следовать после Ньютона и которая вошла в наши дни в

обиход и других естественных наук.

История исследования электрических явлений в первой половине XVIII века дает

более конкретный и более известный пример того, каким образом развивается наука,

прежде чем выработает свою первую всеми признанную парадигму. В течение этого

периода было почти столько же мнений относительно природы электричества, сколько

и выдающихся экспериментаторов в этой области, включая таких, как Хауксби, Грей,

Дезагюлье, Дюфе, Ноллет, Уотсон, Франклин и другие. Все их многочисленные

концепции электричества имели нечто общее — в известной степени они вытекали из

того или иного варианта корпускулярно-механической философии, которой

руководствовались все научные исследования того времени. Кроме того, все они

были компонентами действительно научных теорий, — теорий, которые частично были

рождены экспериментом и наблюдением и которые отчасти сами детерминировали выбор

и интерпретацию дальнейших проблем, подлежащих исследованию. Несмотря на то что

все эксперименты были направлены на изучение электрических явлений и большинство

экспериментаторов были знакомы с работами своих коллег, их теории имели друг с

другом лишь весьма общее сходство3.

Одна ранняя группа теорий, следуя практике XVII—XVIII веков, рассматривала

притяжение и электризацию трением как основные электрические явления. Эта группа

была склонна истолковывать отталкивание как вторичный эффект, обусловленный

некоторым видом механического взаимодействия, и, кроме того, откладывать

насколько возможно как обсуждение, так и систематическое исследование открытого

Греем эффекта электрической проводимости. Другие “электрики” (как они сами себя

называли) рассматривали притяжение и отталкивание как в равной мере элементарные

проявления электричества и соответственно модифицировали свои теории и

исследования. (Фактически эта группа была удивительно немногочисленна; даже

теория Франклина никогда полностью не учитывала взаимное отталкивание двух

отрицательно заряженных тел.) Но и эти исследователи, как и члены первой группы,

сталкивались со многими трудностями при анализе и сопоставлении всех (кроме

самых простейших) явлений, связанных с электропроводностью. Однако

электропроводность стала исходной точкой еще для одной, третьей группы

исследователей, склонной говорить об электричестве как о “флюиде”, который мог

протекать через проводники. Эту точку зрения они противопоставляли представлению

об “истекании”, источником которого служат тела, не проводящие электричества. Но

в то же время этой группе также трудно было согласовать свою теорию с рядом

эффектов отталкивания и притяжения. Только благодаря работам Франклина и его

ближайших последователей была создана теория, которая смогла, можно сказать, с

одинаковой легкостью учесть почти все без исключения эффекты и, следовательно,

могла обеспечить и действительно обеспечила последующее поколение “электриков”

общей парадигмой для их исследований.

Если не считать дисциплин, подобных математике и астрономии, в которых первые

прочные парадигмы относятся к периоду их предыстории, а также тех дисциплин,

которые, подобно биохимии, возникают в результате разделения и перестройки уже

сформировавшихся отраслей знания, ситуации, описанные выше. типичны в

историческом плане. Поэтому и в дальнейшем я буду использовать это, может быть,

не очень удачное упрощение, то есть символизировать значительное историческое

событие из истории науки единственным и в известной мере произвольно выбранным

именем (например, Ньютон или Франклин). При этом я полагаю, что фундаментальные

разногласия, подобные рассмотренным, характеризовали, например, учение о

движении до Аристотеля и статику до Архимеда, учение о теплоте до Блэка, химию

до Бойля и Бургаве или историческую геологию до Геттона. В таких разделах

биологии, как, например, учение о наследственности, первые парадигмы появились в

самое последнее время; и остается полностью открытым вопрос, имеются ли такие

парадигмы в каких-либо разделах социологии. История наводит на мысль, что путь к

прочному согласию в исследовательской работе необычайно труден.

Тем не менее история указывает и на некоторые причины трудностей, встречающихся

на этом пути. За неимением парадигмы или того, что предположительно может

выполнить ее роль, все факты, которые могли бы, по всей вероятности, иметь

какое-то отношение к развитию данной науки, выглядят одинаково уместными. В

результате первоначальное накопление фактов является деятельностью, гораздо в

большей мере подверженной случайностям, чем деятельность, которая становится

привычной в ходе последующего развития науки. Более того, если нет причины для

поисков какой-то особой формы более специальной информации, то накопление фактов

в этот ранний период обычно ограничивается данными, всегда находящимися на

поверхности. В результате этого процесса образуется некоторый фонд фактов, часть

из которых доступна простому наблюдению и эксперименту, а другие являются более

эзотерическими и заимствуются из таких уже ранее существовавших областей

практической деятельности, как медицина, составление календарей или металлургия.

Поскольку эти практические области являются легко доступным источником фактов,

которые не могут быть обнаружены поверхностным наблюдением, техника часто играла

жизненно важную роль в возникновении новых наук.

Но хотя этот способ накопления фактов был существенным для возникновения многих

важных наук, каждый, кто ознакомится, например, с энциклопедическими работами

Плиния или с естественными “историями” Бэкона, написанными в XVII веке,

обнаружит, что данный способ давал весьма путаную картину. Даже сомнительно

называть подобного рода литературу научной. Бэконовские “истории” теплоты,

цвета, ветра, горного дела и так далее наполнены информацией, часть которой

малопонятна. Но главное, что здесь факты, которые позднее оказались объясненными

(например, нагревание с помощью смешивания), поставлены в один ряд с другими

(например, нагревание кучи навоза), которые в течение определенного времени

оставались слишком сложными, чтобы их можно было включить в какую бы то ни было

целостную теорию4. Кроме того, поскольку любое описание неизбежно неполно,

древняя естественная история обычно упускает в своих неимоверно обстоятельных

описаниях как раз те детали, в которых позднее учеными будет найден ключ к

объяснению. Например, едва ли хотя бы одна из ранних “историй” электричества

упоминает о том, что мелкие частички, притянутые натертой стеклянной палочкой,

затем опадают. Этот эффект казался поначалу механическим, а не электрическим5.

Более того, поскольку само собирание случайных наблюдений не оставляло времени и

не давало метода для критики, естественные истории часто совмещали описания

вроде тех, которые приведены выше, с другими, скажем описаниями нагревания

посредством антиперистасиса (или охлаждения), которые сейчас ни в какой мере не

подтверждаются6. Лишь очень редко, как, например, в случае античной статики,

динамики и геометрической оптики, факты, собранные при столь незначительном

руководстве со стороны ранее созданной теории, достаточно определенно дают

основу для возникновения начальной парадигмы.

Такова обстановка, которая создает характерные для ранних стадий развития науки

черты школ. Никакую естественную историю нельзя интерпретировать, если

отсутствует хотя бы в неявном виде переплетение теоретических и методологических

предпосылок, принципов, которые допускают отбор, оценку и критику фактов. Если

такая основа присутствует уже в явной форме в собрании фактов (в этом случае мы

располагаем уже чем-то большим, нежели просто факты), она должна быть

подкреплена извне, может быть с помощью обыденной философии, или посредством

другой науки, или посредством установок личного или общественно-исторического

плана. Не удивительно поэтому, что на ранних стадиях развития любой науки

различные исследователи, сталкиваясь с одними и теми же категориями явлений,

далеко не всегда одни и те же специфические явления описывают и интерпретируют

одинаково. Можно признать удивительным и даже в какой-то степени уникальным

именно для науки как особой области, что такие первоначальные расхождения

впоследствии исчезают.

Ибо они действительно исчезают, сначала в весьма значительной степени, а затем и

окончательно. Более того, их исчезновение обычно вызвано триумфом одной из

допарадигмальных школ, которая в силу ее собственных характерных убеждений и

предубеждений делает упор только на некоторой особой стороне весьма обширной по

объему и бедной по содержанию информации. Те исследователи электрических

явлений, которые считали электричество флюидом и, следовательно, делали особое

ударение на проводимости, дают этому великолепный пример. Руководствуясь этой

концепцией, которая едва ли могла охватить известное к этому времени

многообразие эффектов притяжения и отталкивания, некоторые из них выдвигали идею

заключения “электрической жидкости” в сосуд. Непосредственным результатом их

усилий стало создание лейденской банки, прибора, которого никогда не сделал бы

человек, исследующий природу вслепую или наугад, и который был создан по крайней

мере двумя исследователями в начале 40-х годов XVIII века фактически независимо

друг от друга7. Почти с самого начала исследований в области электричества

Франклин особенно заинтересовался объяснением этого странного и многообещающего

вида специальной аппаратуры. Его успех в этом объяснении дал ему самые

эффективные аргументы, которые сделали его теорию парадигмой, хотя и такой,

которая все еще была неспособна полностью охватить все известные случаи

электрического отталкивания8. Принимаемая в качестве парадигмы теория должна

казаться лучшей, чем конкурирующие с ней другие теории, но она вовсе не обязана

(и фактически этого никогда не бывает) объяснять все факты, которые могут

встретиться па ее пути.

Ту же роль, которую сыграла флюидная теория электричества в судьбе подгруппы

ученых, придерживающихся этой теории, сыграла позднее и парадигма Франклина в

судьбе всей группы ученых, исследовавших электрические явления. Благодаря этой

теории можно было заранее предположить, какие эксперименты стоит проводить и

какие эксперименты не могли иметь существенного значения, поскольку были

направлены на вторичные или слишком сложные проявления электричества. Только

парадигма могла сделать такую работу по отбору экспериментов более эффективной.

Частично это объясняется тем, что прекращение бесплодных споров между различными

школами пресекало и бесконечные дискуссии по поводу основных принципов. Кроме

того, уверенность в том, что они на правильном пути, побуждала ученых к более

тонкой, эзотерической работе, к исследованию, которое требовало много сил и

времени9. Не отвлекаясь на изучение каждого электрического явления, сплотившаяся

группа исследователей смогла затем сосредоточить внимание на более детальном

изучении избранных явлений. Кроме того, она получила возможность для создания

многих специальных приборов и более систематического, целенаправленного их

использования, чем кто-либо из ученых, делавших это ранее. Соответственно

возрастала эффективность и продуктивность исследований по электричеству,

подтверждая тем самым возможность распространить на общество проницательное

методологическое изречение Фрэнсиса Бэкона: “Истина все же скорее возникает из

заблуждения, чем из неясности...”10.

Природу этих в высшей степени направленных, основанных на парадигме исследований

мы рассмотрим в следующем разделе. Однако, забегая вперед, необходимо хотя бы

кратко отметить, каким образом возникновение парадигмы воздействует на структуру

группы, разрабатывающей ту или иную область науки. Когда в развитии естественной

науки отдельный ученый или группа исследователей впервые создают синтетическую

теорию, способную привлечь большинство представителей следующего поколения

исследователей, прежние школы постепенно исчезают. Исчезновение этих школ

частично обусловлено обращением их членов к новой парадигме. Но всегда остаются

ученые, верные той или иной устаревшей точке зрения. Они просто выпадают из

дальнейших совокупных действий представителей их профессии, которые с этого

времени игнорируют все их усилия. Новая парадигма предполагает и новое, более

четкое определение области исследования. И те, кто не расположен или не может

приспособить свою работу к новой парадигме, должны перейти в другую группу, в

противном случае они обречены на изоляцию11. Исторически они так и оставались

зачастую в лабиринтах философии, которая в свое время дала жизнь стольким

специальным наукам. Эти соображения наводят на мысль, что именно благодаря

принятию парадигмы группа, интересовавшаяся ранее изучением природы из простого

любопытства, становится профессиональной, а предмет ее интереса превращается в

научную дисциплину. В науке (правда, не в таких областях, как медицина,

технические науки, юриспруденция, принципиальное raison d'&ecirc;tre* которых

обеспечено социальной необходимостью) с первым принятием парадигмы связаны

создание специальных журналов, организация научных обществ, требования о

выделении специального курса в академическом образовании. По крайней мере так

обстоит дело в течение последних полутора веков, с тех пор, как научная

специализация впервые начала приобретать институциональную форму, и до

настоящего времени, когда степень специализации стала вопросом престижа ученых.

Более четкое определение научной группы имеет и другие последствия. Когда

отдельный ученый может принять парадигму без доказательства, ему не приходится в

своей работе перестраивать всю область заново, начиная с исходных принципов, и

оправдывать введение каждого нового понятия. Это можно предоставить авторам

учебников. Однако при наличии учебника творчески мыслящий ученый может начать

свое исследование там, где оно остановилось, и, таким образом, сосредоточиться

исключительно на самых тонких и эзотерических явлениях природы, которые

интересуют его группу. Поступая так, ученый участвует прежде всего в изменении

методов, эволюция которых слишком мало изучена, но современные результаты их

использования очевидны для всех и сковывают инициативу многих. Результаты его

исследования не будут больше излагаться в книгах, адресованных, подобно

“Экспериментам... по электричеству” Франклина или “Происхождению видов” Дарвина,

всякому, кто заинтересуется предметом их исследования. Вместо этого они, как

правило, выходят в свет в виде коротких статей, предназначенных только для

коллег-профессионалов, только для тех, кто предположительно знает парадигму и

оказывается в состоянии читать адресованные ему статьи.

В современных естественных науках книги представляют собой либо учебники, либо

ретроспективные размышления о том или ином аспекте научной жизни.

Профессиональная репутация ученого, который пишет книгу, может не повыситься, а

упасть вопреки его ожиданиям. Лишь на ранних, допарадигмальных стадиях развития

наук книга обычно выражала то же самое отношение к профессиональным достижениям,

которое она все еще сохраняет в некоторых областях творчества. И только в тех

областях, где книга наряду со статьями или без них остается по-прежнему

средством коммуникации между исследователями, пути профессионализации

обрисовываются столь расплывчато, что любитель может льстить себя надеждой,

будто он следит за прогрессом, читая подлинные сообщения ученых-исследователей.

В математике и астрономии исследовательские сообщения перестали быть понятными

для широкой аудитории уже в античности. В динамике исследование приблизилось к

эзотерическому типу в конце средних веков и вновь обрело более или менее

понятную для всех форму, правда на короткий период, в начале XVII века, когда

новая парадигма заменила ту парадигму, которой динамика руководствовалась в

эпоху средневековья. Исследования электрических явлений потребовали их

истолкования для непрофессионалов к концу XVIII века, а большинство других

областей физической науки перестали быть понятными для широкого читателя в XIX

веке. В течение тех же двух столетий подобные преобразования можно было

наблюдать и в различных разделах биологических наук. В социальных науках с ними

можно встретиться и сегодня. Хотя становятся привычными и вполне уместными

сожаления по поводу углубления пропасти, все больше разделяющей

профессионального ученого и его коллег в других областях, слишком мало внимания

уделяется взаимосвязи между этим процессом углубления пропасти и внутренними

механизмами развития науки.

С доисторических времен одна наука вслед за другой переходили границу между тем,

что историк может назвать предысторией данной науки как науки, и собственно ее

историей. Эти переходы в стадии зрелости редко бывают такими внезапными и такими

явными, как я представил их в своем вынужденно схематическом изложении. Но с

исторической точки зрения они не были и постепенными и не могут рассматриваться

как соизмеримые по длительности с общим развитием тех областей науки, в пределах

которых они совершаются. Те ученые, которые писали об электричестве в течение

первых четырех десятилетий XVIII века, располагали значительно большей

информацией об электрических явлениях, чем их предшественники в XVI—XVII веках.

В течение полувека после 1740 года к спискам этих явлений было добавлено лишь

немного данных. Тем не менее в ряде важных моментов работы Кавендиша, Кулона,

Вольты по электричеству в последней трети XVIII века выглядят более ушедшими

вперед по сравнению с работами Грея, Дюфе и даже Франклина, чем работы этих

первооткрывателей в области электричества начала XVIII века по сравнению с

подобными исследованиями в XVI веке12. Где-то между 1740 и 1780 годами

исследователи электрических явлений впервые оказались в состоянии принять

основания своей области без доказательств. С этого момента они охотнее

обращались к более конкретным и специальным проблемам и все чаще стали

публиковать результаты своих исследований в статьях, предназначенных для других

исследователей в области электричества, предпочитая такой способ коммуникации

книгам, адресованным широкому кругу читателей. Образовав особую научную группу,

они достигли того, чего добились астрономы античного мира, специалисты в области

кинематики в средние века, физической оптики в конце XVII века и исторической

геологии в начале XIX столетия. Иными словами, они пришли к парадигме, которая

оказалась способной направлять исследование всей группы в целом. Трудно найти

другой критерий (если не считать преимуществ ретроспективного взгляда), который

бы так ясно и непосредственно подтверждал, что данная отрасль знаний стала

наукой.

1 J. Priestley. The History and Present State of Discoveries Relating to Vision,

Light and Colours. London, 1772, p. 385—390.

* Гипотетические построения, специально создаваемые для данного конкретного

случая. — Прим. перев.

2 V. Rоnсhi. Histoire de la lumi&egrave;re. Paris, 1956, chaps. I—IV.

3 D. Roller and D. H. D. Roller. The Development of the Concept of Electric

Charge: Electricity from the Greeks to Coulomb (“Harvard Case Histories in

Experimental Science”, Case 8, Cambridge, Mass., 1954); I. В. Соhen. Franklin

and Newton: An Inquiry into Speculative Newtonian Experimental Science and

Franklin's Work in Electricity as an Example Thereof. Philadelphia, 1956, chaps

VII—XII. Некоторыми деталями анализа в данном разделе я обязан еще не

опубликованной статье моего студента Джона Л. Хейлброна. Пока эта работа не

напечатана, более подробное и строгое, чем здесь, изложение того, как возникла

парадигма Франклина, можно найти в: Т. S. Kuhn. The Function of Dogma in

Scientific Research, in: A. C. Crombie (ed.). “Symposium on the History of

Science”. University of Oxford, July 9—15, 1961. Heinemann Educational Books,

Ltd.

4 Ср. набросок естественной истории теплоты в “Новом Органоне” Бэкона: Ф. Бэкон.

Соч. в 2-х томах. “Мысль”, М., 1972, т. 2.

5 D. Roller and D. H. Roller. Op. cit., p. 14, 22, 28, 43. Только после работы,

указанной у Роллеров на стр. 43, стал общепризнанным тот факт, что эффекты

отталкивания имеют, без сомнения, электрическую природу.

6 Ф. Бэкон говорит: “Так, слегка теплая вода легче замерзнет, чем совершенно

холодная...” (Ф. Бэкон. Соч., т. 2, стр. 212.) Частичное рассмотрение ранней

истории этого странного наблюдения см. в: М. Clagett. Giovanni Marliani and Late

Medieval Physics. N. Y., 1941, chap. IV.

7 D. Rоller and D. H. Roller. Op. cit., p. 51—54.

8 О трудных случаях взаимного отталкивания отрицательно за­ряженных тел см.:

Cohen. Op. cit., p. 491—494, 531—543.

9 Следует отметить, что принятие теории Франклина не положило конец дискуссиям.

В 1759 году Роберт Саймер предложил двуфлюидный вариант этой теории, и много лет

спустя исследователи электрических явлений расходились во взглядах по вопросу,

является ли электричество одно- или двуфлюидным. Но обсуждение этого вопроса

лишь подтверждает, что говорилось выше относительно того, каким образом

универсально признанные достижения науки приводят к объединению ученых.

Исследователи электричества, расходясь по-прежнему во мнениях по данному

вопросу, быстро пришли к выводу, что не может быть такого эксперимента, который

мог бы различить два варианта теории, и следовательно, они эквивалентны. После

этого обе школы получили и реализовали возможность пользоваться всеми

преимуществами теории Франклина (Ibid., р. 543—546, 548—554).

10 Ф. Бэкон. Соч., т. 2, стр. 117.

11 История электричества дает превосходные примеры, которых можно привести и в

два раза больше, если исследовать деятельность Пристли, Кельвина и др. Франклин

сообщает, что Ноллет, наиболее влиятельный из континентальных исследователей

электричества середины века, “жил, считая себя последним в своей “секте”, за

исключением мистера Б., его лучшего и ближайшего ученика” (М. Farrand (ed.).

Benjamin Franklin's Memoirs. Berkeley, Calif., 1949, p. 384—386). Еще интереснее

наблюдать стойкость целых школ, все более и более изолирующихся от

профессиональной науки. Примером тому служит астрология, бывшая в свое время

частью астрономии. Можно обратить внимание также на продолжение в конце XVIII —

начале XIX веков бывшей прежде респектабельной традиции “романтической химии”.

Эта традиция рассматривается в: Ch. С. Gillispie. The Encyclop&eacute;die and the

Jacobin Philosophy of Science: A Study in Ideas and Consequences. — “Critical

Problems in the History of Science”, ed. М. Clagett. Madison, Wis., 1959, p.

255—289; The Formation of Lamarck's Evolutionary Theory. — “Archives

internationales d'histoire des sciences”, XXXVII, 1956, p. 323—338.

* Основание для существования (франц). — Прим. перев.

12 Разработка проблем электричества после Франклина отмечена значительным

возрастанием чувствительности приборов для измерения величины электрических

зарядов, появлением и повсеместным распространением надежных методов измерения

зарядов, развитием понятия емкости и его соотношением с заново уточненным

понятием электрического напряжения, а также количественным выражением

электрической силы. Обо всем этом см.: D. Roller and D. H. D. Roller. Op. cit.,

p 66—81; W. C. Walker. The Detection and Estimation of Electric Charges in the

Eighteenth Century. — “Annals of Science”, I, 1936, p. 66—100; E. Hoppe.

Geschichte der Elektrizit&auml;t. Leipzig, 1884, Part. I, chaps. III—IV.

III

<< | >>
Источник: Томас Кун. Логика и методология науки. Структура научных революций. 1969

Еще по теме НА ПУТИ К НОРМАЛЬНОЙ НАУКЕ:

  1. ОБЩИЕ ПОНЯТИЯ О НАУКЕ ВООБЩЕ И ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ В ОСОБЕННОСТИ
  2. Задержки предсердно-желудочкового проведения при нормальной ЭКГ
  3. Нормальное предсердно-желудочковое проведение
  4. Нормальных семей не существует
  5. Нормально выстроенные перегородочные структуры
  6. ПРИРОДА НОРМАЛЬНОЙ НАУКИ
  7. НОРМАЛЬНАЯ НАУКА КАК РЕШЕНИЕ ГОЛОВОЛОМОК
  8. 6.2 Преступления против нормального физического и нравственного развития несовершеннолетних
  9. Под общей редакцией А.И.Яроцкого, И.А.Криволапчука.2001. ЭМОЦИИ ЧЕЛОВЕКА В НОРМАЛЬНЫХ И СТРЕССОРНЫХ УСЛОВИЯХ, 2001
  10. Атриовентрикулярная блокада второй степени с нормальными комплексами QRS
  11. Преступления против нормального физического и нравственного развития несовершеннолетних
  12. Эпигенетическая теория эволюции Стабилизирующий отбор и нормальный онтогенез
  13. ГЛАВА 3. Нормальная и аномальная электрическая активность сердечных клеток
  14. 17.3 Преступления против правосудия, препятствующие обеспечению нормальной деятельности суда и правоохранительных органов
  15. К вопросу об уровнях знаний в юридической науке
  16. Влияние лекарственных препаратов на нормальное и аномальное функционирование синусового узла
  17. 5.2. Понимание в науке
  18. Открытия в науке и технике.