<<
>>

Почему тогда женщин изъяли из исторического канона философии?

Ветхая ученость едва ли может объяснять эти действия мужчин. Здесь, видимо, дело в характеристике историй философии. Информация относительно мужчин и философов женщин появляется в тех же самых источниках: ранние компендиумы и энциклопедии, средневековые архивные коллекции (особенно в Ватикане), ранние современные профессиональные журналы сохраняли соответствие мужчин и женщин философов.

Возможно, это не имеет никакого отношения к тому факту, что истории философии не включали упоминание практикующих философов женщин, но, странно, что неизвестны и женщины историки философии. В любом случае остается некоторое предубеждение со стороны мужчин по отношению к женщинам философам, как и молчание относительно вклада женщин в философию в больших хронологических справочниках по философии и философских энциклопедиях. Известно, что действующие из предубеждения древние редко обучали девушек вообще, в том числе и философии; действующие из предубеждений средневековые богословы отвергали существование самой способности женщин в сфере управления религиозной или философской. Даже Екатерина Сиенская, которая могла услышать признания, нуждалась в двух священниках рядом с нею, чтобы они предоставили ей прощение за эти занятия. Действующий из предубеждения Кембридж и Гарвард ждал до середины двадцатого столетия, чтобы предоставить степени Ph.D. по философии женщинам. Даже Джонс и Кэлкинс не получили степени по философии в их местных институтах. Предубеждение против философов женщин исходило от историков, от ученых, которые знали многое о знаменитых женщинах философах, но победило предубеждение и мужская история философии. Это предубеждение, как бы оно ни выражалось относительно философов женщин, существует до сих пор.

Актуальность темы исторической цельности мышления требует пристального внимания к анализу зависимости истории мысли от того осмысления, которое осуществляет человек, обладающий историей, культурой и определяющей направление его интеллектуального развития и философствования. История мысли включает как человека, так и историю, события и экзистенциальные ситуации, автобиографию и язык как знаковую систему, и т.д. Синтезирующими этих составляющих часто оказывается литература. Эта тема – философия и литература, философия литературы – требует в настоящее время пристального внимания. Только недавно, как каноническая, она попала в философские словари, да и то не во все.[55]

Так, Кембриджский словарь достаточно взвешенно подает эту проблему. Если литературный теоретик, который выступает часто и литературным критиком, прежде всего заинтересован концептуальными основами практической критики, философия литературы обычно была делом философов чаще интересующихся тем, чтобы поместить литературу в контекст философской системы. Диалоги Платона многое говорят относительно поэзии посредством объединения ее с метафизическими, эпистемологическими и этико-политическими взглядами Платона. Поэтика Аристотеля - самый ранний пример литературной теории на Западе, является также попыткой приспособить практику греческих поэтов к философской системе Аристотеля в целом.[56] Исследуя мысль философов подобно Канту и Шеллингу, Сэмюэль Тейлор Колридж предлагает в его Biographia Literaria философию литературы, которая становится основой Романтической поэтики, как трактат Аристотеля - классической: литературная теория, которая подтверждена и поэтами, чьи работы ее легитимируют, и метафизикой, которая ее рекомендует.

Много философов, среди них Юм, Шопенгауэр, Хайдеггер, Сартр пробовали создать место для литературы в их философских сооружениях. Некоторые философы, например, немецкие романтики, сделали литературу (и другие искусства) краеугольным камнем самой философии.[57]

Иногда «философия литературы» понималась как философия и литература; то есть, философия и литература, взятые чтобы быть отчетливыми и по существу автономными действиями, которые могут, тем не менее, поддерживать детерминированные отношения друг с другом. Философия литературы, понятая таким образом, является попыткой идентифицировать differentiae, которые отличают философию от литературы и определяют их связи друг с другом. Иногда они различаются их предметом (например, философия имеет дело с объективными структурами, литература с субъективностью), иногда их методами (философия - деяние разума, литература - продукт воображения, вдохновения, или бессознательного состояния), иногда их результатами (философия производит знание, литература производит эмоциональное исполнение или освобождение) и т.д. Их связи при этом имеют тенденцию занять область, в которой они по существу не отчетливы. Если их предметы отчетливы, их результаты могут быть теми же самыми у философии и литературы, и производить понимание, те или иные предложения, основываясь на чувстве; если их методы отчетливы, они могут приближаться к тому же самому предмету различными способами; и так далее. Для Ф.Аквинского, например, философия и поэзия могут иметь дело с теми же самыми объектами, ибо первая сообщает правду относительно объекта в форме силлогистической, а вторая вдохновляет чувства относительно его через фигуративный язык. По Хайдеггеру, философ исследует значение бытия, в то время как имена поэта святые, но их озабоченности имеют тенденцию, чтобы сходиться в одной точке при самых глубоких уровнях размышления. Для Сартра, литература – философия, которая побуждает экзистенциально - политическую активность в обслуживании свободы.

«Философия литературы» может также восприниматься и как философия в литературе, попытка обнаружить вопросы философского интереса и значения в литературных текстах. Философ может брать на себя ответственность, чтобы идентифицировать, исследовать и оценить философское содержание литературных текстов, которые содержат выражения философских идей и обсуждений философских проблем — например, отчеты парламентских заседаний относительно доброй воли и теодицеи у Федора Достоевского в «Братьях Карамазовых». В этом стиле интересную и важную работу выполнили, например, Сантаяна «Три философских поэта» (1910), Стэнли Кавелл в эссе по Эмерсону и Торо, Марта Нуссбаум «Знание Любви» (1989). Хотелось бы отметить, однако, что, приближаясь к вопросу таким образом, мы предполагаем, что литература и философия являются просто различными формами того же самого содержания: то, что философия выражает в форме доказательства, литература выражает в лирической, драматической, или нарративной форме. Обработка философом литературы подразумевает, что он однозначно установил, чтобы развивать предмет, рассматриваемый и в литературных и философских текстах, и что язык философии дает оптимальное выражение содержанию, менее адекватно выраженному на языке литературы. Хорошей моделью для этого подхода может быть Гегелевская «Феноменология духа», в которой рассматривается искусство (наряду с религией) как неполные наброски истины, которая полностью и правильно артикулируется только в концептуальном режиме философской диалектики.

Неудовлетворенность этим предположением (и неявной привилегией философии над литературой) вела как к различным точкам зрения на соотношения между философией и литературой, так и к разным программам философии литературы. Застенчиво литературная форма работы Кьеркегора - неотъемлемая часть его полемики против философского тоталитаризма гегельянства. В этом столетии, работа философов подобно Жаку Деррида и философов, и критиков, которые следуют за ним, предполагает, что ошибочно расценивать философию и литературу как альтернативные выражения идентичного содержания, и серьезно ошибочно думать о философии как квалифицированном дискурсе, «соответствующем» выражении содержания, «неправильно, выраженного в литературе».[58] Все тексты, с этой точки зрения, имеют «литературную» форму, тексты философов также как тексты прозаиков и поэтов, и их содержание внутренне определено их «способом выражения». Имеется столько же «литературы в философии» как и «философии в литературе». Следовательно, философ литературы больше просто не способен извлечь философскую проблему из литературной формы. Скорее, модели литературного выражения противостоят философу с проблемами, которые наводят на предположения его собственного отважного поиска. Например, вымышленный мимесис (особенно в работах постмодернистских писателей) поднимает вопросы относительно возможности и предполагаемой нормативности фактической репрезентации, и принятая на практике подобная нормативность имеет, таким образом, тенденцию подорвать традиционную иерархию, поскольку поднимает «факт» над «фикцией».

Недоумение философов над значением истинности вымышленных утверждений - пример такого вида проблем, когда исследование литературы может создаваться для практики философии.[59] Другими словами, саморефлексивность современных литературных текстов может привести философов к тому, что она критически отразится на их собственном предприятии и может серьезно расстроить традиционные намерения самоотносимости. Когда это не рассматривается как другим, привлекательным, но возможно худшим источником философских идей, литература представляет философа с эпистемологической, метафизической и методологической проблем, с которыми он не сталкивается в ходе «нормального» философствования. Так, Ричард Рорти искусно пользуется в своем философствовании то аналитическими, то литературно-романтическими приемами, порой переходит к «нормативному» историко-философскому разбору, принимая «герменевтическую» или «метафорическую» позицию в отношении мысли прошлого и настоящего. Философия Дьюи использовалась им поначалу скорее в литературных и провокативных целях, но в дальнейшем она становится одним из реальных источников его критического и творческого воображения. Поэтому по отношению к метафорическому и поэтическому мышлению Рорти традиционные, основанные на рациональном анализе, методы исследования малопригодны. Более приемлемым является предложенный самим Рорти метод «реконтекстуализации», состоящий в том, чтобы поместить творчество мыслителя в другой контекст, рассмотреть его с альтернативной точки зрения при помощи иных метафор. Трудно сказать, насколько этот метод оказался эффективным для выявления неповторимой сути в философии Рорти, но его плодотворно использует Дэвид Холл при анализе того же Рорти[60].

С другой стороны, что же предлагает сам Рорти? Он считает, что время философии как «зеркала природы» или «репрезентации бытия», имеющей свой собственный предмет, ушло.[61] Следовательно, надо избавиться от самоиллюзии, свойственной традиции, идущей от Платона через Декарта, Канта к позитивистам, будто философия способна на некое уникальное знание, что дано только ей и никому более. Новый самообраз утверждает, по мысли Рорти, что философия может быть вполне жизненной и процветающей областью культуры, если она откажется от гносеологических претензий и будет работать просто как «жанр литературы» или «литературной критики», т.е. не скованной жесткими академическими канонами, пользующегося метафорически-поэтическим языком повествования, т.е. будет «поэтическим нарративом». Именно литература, по мнению Рорти, более продуктивна в содействии моральным, политическим и социальным реформам, чем традиционная метафизика, как и прекрасно приспособлена для достижения «приватной автономии». Место логики и гносеологии займет «заинтересованный разговор», а вместо теоретического согласия по поводу того, что считать истинным, - «солидарность» несоизмеримых и нередуцируемых верований. При этом можно согласиться с Рорти, что этот поэтико-эстетический образ философии не модное веяние, а изначальная американская традиция, идущая от Д.Эдвардса, Р.Эмерсона, У.Уитмена, У.Джемса, Дж.Сантаяны, которые были философическими поэтами, рисовавшими мир эстетически и предлагавшими многообразие поэтико-метафорических картин реальности. Д. Дьюи в зрелом труде «Искусство и опыт» поддержал эту традицию эстетического плюрализма, а А.Уайтхед развивал ее по приезде в Америку.

Рассуждают и о философии как части «филологии», когда филология понимается в буквальном, этимологическом, значении этого слова, т.е. как любовь к мудрому слову, которое возможно в художественной литературе.[62] С другой стороны, некий прототип деконструктивной стратегии можно встретить в психоаналитическом вслушивании в сбивчивую артикуляцию сознания, которую демонстрирует Жак Лакан.[63] Если же говорить о творческих связях между словом / языком поэзии, литературы, искусства и философией, то здесь существует огромная литература, как и многообразие точек зрения.[64]

<< | >>
Источник: Колесников А.С.. Мировая философия в эпоху глобализации. 0000

Еще по теме Почему тогда женщин изъяли из исторического канона философии?:

  1. Дагфин Фоллесдал АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ: ЧТО ЭТО ТАКОЕ И ПОЧЕМУ ЭТИМ СТОИТ ЗАНИМАТЬСЯ?1
  2. Глава 16. Почему попкорн в кинотеатрах стоит дороже и почему неверен очевидный ответ
  3. Основные исторические эпохи в философии
  4. Тема 1.2. Этапы исторического развития философского знания. Основные направления философии
  5. Формирование канона
  6. ТЕМА 2. Исторические типы классической философии
  7. Сатана выбрал женщину вначале, чтоб привести мужчину к падению; Бог женщину выбрал наконец, чтобы всех нас возродить.
  8. Необоснованный отказ в приеме на работу или необоснованное увольнение беременной женщины или женщины, имеющей детей в возрасте трех лет (ст. 145 УК РФ)
  9. Необоснованный отказ в приеме на работу или необоснованное увольнение беременной женщины или женщины, имеющей детей в возрасте трех лет (ст. 145 УК РФ)
  10. Представляется необходимым еще раз подчеркнуть, что философско-историческая концепция русской революционной демократии 40-х гОдов к гегелевской философии истории не сводилась.
  11. Замечено, что разрабатываемые в философии модели общественного устройства опережают ход реально-исторического развития и носят идеальный характер.
  12. 1. Неразгаданный «Канон перемен» Непрочитанная книга
  13. Лекция 8. Социально-исторические и мировоззренческие основания философской мысли эпохи Просвещения и роль немецкой классической философии в развитии европейской философской традиции.
  14. И именно тогда Крылатый Диск стал эмблемой Гора‑побе дителя.
  15. Наука отвечает на этот вопрос резко отрицательно, поскольку это противоречит ее канонам.