<<
>>

Структурный марксизм П: логика капитала

Истрепанного слова «диалектика» хотели избежать и предпочитали называть критику Марксом политической экономии анализом «логики капитала». Явление немецкоязычное, развилось также в Дании и Швеции. Зачинателем является австрийско-русский беженец Роман Роздольский с публикацией книги «История появления «Капитала» Маркса» (1968), которая основана на двадцатилетнем прочтении черновиков Маркса к «Капиталу», так называемых «Набросков».

Он показал, что Маркс работал на двух разных уровнях абстракции. В первой книге «капитал вообще», а третьей – «капитал в формах его проявления». И не только в молодости, но и в зрелом состоянии, Маркс – под влиянием Гегеля. Это дает ключ к пониманию Марксовой критики экономии как теории о том, каким образом понятие капитала (потребительская стоимость, меновая стоимость, наемный труд и т.п.) во все большей мере организовывало собой общественные условия. В Отличие от Альтюссера, который видел экономику, политику и идеологию как относительно автономные структуры, сторонники логики капитала рассматривали экономическую теорию Маркса в первую очередь как теорию о буржуазном обществе (а не только экономики). Речь идет о том, что понятие капитала логически развивается в истории.

В 1962 г. чех Йиндржих Зелены публикует книгу «Метод и теория в «Капитале», в 1967 г. Виталий С. Выгодский издает книгу «Великое открытие». Вместе с книгой Роздольского, они дают возможность переориентации исследований в западном марксизме на анализ современного государства, школы, социализации и т.д., которые проводились в рамках логики капитала. Но общим была работа с диалектикой форм сущности и явления, что являлось, по их мнению, особым методом Маркса в анализе капитала. Эта диалектика форм сущности и явления была Марксом взята у Гегеля. Но в отличие от Гегеля, сущность в логике капитала означает скорее скрытую структуру, которая все более проявляется в действительности. Люди не остаются (как у Альтюссера) лишь носителями структуры: логика капитала пытается вторгнуться в действительность, и люди могут и должны этому оказать сопротивление. Но и здесь картина развития логики капитала неизбежна. Развитие государства, реформы школы, процессы социализации, даже мысли и чувства людей по мере развития капитализма все более подчиняются «логике капитала», мысль такова - капиталистическая экономика в буквальном смысле все более «обобществляется», не только в том смысле, что национализируются некоторые предприятия или экономика становится важной частью общества, а в том, что все больше сфер подпадает под капиталистический принцип формирования капитала посредством извлечения прибавочной стоимости. Капитал выступает у них чуть ли не как мировой дух у Гегеля. Они не считают, что экономика служит причиной других общественных явлений, это- основополагающий структурный принцип, при развитии капитала приобретающий конкретные формы проявления. В настоящее время эта школа логики капитала почти полностью исчезла, однако появились другие подходы. Логику культуры позднего капитализма дает Ф.Джеймисон.

Фредерик Джеймисон (1934 г.р.)- американский философ и культуролог, является ведущим представителем современного западного марксизма (Марксизм и форма: Диалектические теории литературы ХХ века (1971), Тюрьма языка (1972), Фабулы агрессии (1979), Политическое бессознательное(1981), Поздний марксизм (1990), Постмодернизм, или логика позднего капитализма (1991), Геополитическая эстетика (1993) и др.).

Он принадлежит к «левому деконструктивизму» или неомарксизму (Джеймисон, Ф.Лантриккия, М.Рьян), с явным влиянием книги П.Рикера «Об интерпретации», поскольку разграничивает негативную, деструктивную и позитивную герменевтику. Первая демистифицирует иллюзии – эта традиция выводится Джеймисоном из идей Маркса, Ницше, Фрейда и Дерриды и объявляется близкой марксистской критике «ложного сознания». Вторая пытается получить доступ к «сущностным истокам жизни» и связывается с диалогичностью и карнавальностью М.Бахтина, социальным утопизмом франкфуртских социологов и «антропологической марксистской философией» Э.Блоха с ее «принципом надежды». И сам марксизм Джеймисон рассматривает через призму философского утопизма Блоха (и франкфурской установки на утопию как на методологический принцип). Он утверждает: «Марксистская негативная герменевтика, марксистская практика собственно диалогического анализа должны в практической работе прочтения и интерпретации применяться одновременно с марксистской позитивной герменевтикой или расшифровкой утопических импульсов тех же самых по-прежнему идеологических текстов».[135] Джеймисон утверждает, что марксизм на сегодня «является единственной живой философией, которая обладает концепцией единого целостного знания и монизма дисциплинарных полей; он пронизывает насквозь сложившиеся ведомственные и институциональные структуры и восстанавливает понятие универсального объекта изучения, подводя фундамент под кажущиеся разрозненные исследования в экономической, политологической, культурологической, психоаналитической и прочих областях».[136]

Он работает в рамках «критики культуры» и пытается создать свой вариант постструктурализма, в котором значительную роль играет методика анализа герменевтики и деконструктивизма. Последний, несмотря на явный историзм, «освобождает нас от эмпирического объекта: института, события или индивидуального художественного произведения, привлекая наше внимание к процессу его конструирования как объекта и его отношения к другим объектам, конституированным таким же образом».[137] Здесь проявляется феноменологическая установка на интенциональность сознания и нераздельность существования субъекта и объекта в мире опыта, что говорит о его своеобразном марксизме. Для левых деконструктивный анализ – часть «культурных исследований», или «дискурсивных практик» как риторических конструктов, обеспечивающих власть господствующих идеологий через соответствующую идеологическую «корректировку» и редактуру «общекультурного знания» той или иной исторической эпохи.

Джеймисон развивает мысль Лиотара, но утверждает, что «повествование» - не столько литературная форма или структура, сколько «эпистемологическая категория» (наподобие кантовским категориям времени и пространства) и может быть понята как одна из абстрактных координат, изнутри которых мы познаем мир, как «бессодержательная форма», налагаемая нашим восприятием на неоформленный поток реальности. Повествование в такой же степени открывает и истолковывает мир, в какой скрывает и искажает его. В этом и проявляется специфическая функция «повествовательного знания», ибо она служит для реализации «коллективного сознания», направленного на подавление исторически возникающих социальных противоречий. Но эта функция не осознается и Джеймисон называет ее «политическим бессознательным». Метарассказы продолжают влиять на людей, существуя в «рассеянном» виде, как всюду присущая «власть господствующей идеологии». «Левый» из Англии К.Батлер даже обвиняет Джеймисона в попытке дать «цельную объяснительную методологию», хотя последний заявляет, что «марксизм включает в себя другие интерпретативные модусы или системы»,[138] что больше походит на декларацию. Но Джеймисон склонен объявлять объяснительную роль марксизма, способного, в его понимании, вместить в свою методологию все современные методы анализа текста. Эта установка реализуется в определенной степени и в работах. Так, в «Политическом бессознательном» он объединяет и пытается интегрировать в некое целое идеи Дерриды, Фрая, Греймаса, Лакана, Рикера, Альтюссера, Машере, Леви-Стросса, Бахтина. Специфика позиции его в этой книге в том, что на основе текстуалистского подхода к истории и реальности он пытается смягчить его, дав ему рациональное объяснение в постструктуралистских рамках. «История – не текст, не повествование, господствующее или какое-либо иное, но, как отсутствующая причина, она недоступна нам, кроме как в текстуальной форме, и поэтому наш подход к ней и к самому реальному неизбежно проходит через стадию ее предварительной текстуализации, ее нарративизации в «политическом бессознательном».[139] Эта рационализированная текстуализация должна помочь, по замыслу Джеймисона, избежать опасности, как эмпиризма, так и вульгарного материализма.

«Политическое бессознательное» строится на двух предпосылках: 1) абсолютной исторической, социальной, классовой и идеологической обусловленности сознания каждого индивида; 2) на утверждении о якобы фатальной непроясненности, неосознанности своего положения, своей идеологической обусловленности, проявляемой всякой личностью. Особенно это характерно для писателя, имеющего дело с артефактом - литературным текстом, представляющим собой «социально-символический акт». Джеймисон пытается выявить это политическое бессознательное, ограничиваясь пределами письменно зафиксированного сознания, представляя и всю историю человечества как целостное в своем единстве коллективное повествование, связывающее прошлое с настоящим. Оно характеризуется единой фундаментальной темой – «коллективной борьбой, цель которой – вырвать царство Свободы из оков царства Необходимости».[140] Концепция политического бессознательного помогает выявить единство этого непрерывного повествования – логику и диалектику.

Здесь можно увидеть и критику Альтюссером «экспрессивной причинности», которая сводит любое целое к своей внутренней сущности, в которой элементы целого являются всего лишь феноменальными формами выражения этого внутреннего принципа сущности, наличного в каждой точке целого.[141] Альтюссер заменяет экспрессивную причинность структурной. Структура (задуманная как диалектический характер неразрывной связи целого и его частей) как имманентно присущее этим элементам в их совокупности и возникающее в результате взаимодействия, и является отсутствующей причиной. Опираясь на эту теорию Джеймисон вместо «вульгарно марксистской теории уровней», основывающейся на соотношении базиса и надстройки, где «главной определяющей инстанцией» является экономика, предлагает схему «альтюссеровского понимания проблемы», в которой способ производства отождествляется со структурой в целом или со «структурой во всей ее совокупности. История в этом случае понимается как отсутствующая причина всех поступков и мыслей людей, так как «она доступна нам не только в текстуальной форме, и наша попытка постичь ее, как и саму реальность, неизбежно проходит через предварительную стадию ее текстуализации, нарративизации в политическом бессознательном».[142]

Круг его интересов широк: от литературы Пруста и Сартра до теории кино и пространственно-визуальных практик современной культуры, от неомарксистских концепций Лукача, Адорно и Альтюссера до постструктуралистских построений Лакана, Делеза и Гваттари. При этом он последовательно отстаивает позицию, которая равно удалена, как от догматического марксизма, так и «догматического постструктурализма».[143] Принадлежа левому крылу теоретиков культуры, он сочетает современный аналитический аппарат (психоанализ, лингвистика, текстуальный анализ) с критической отстраненностью к современному состоянию общества и определяющим типам рефлексии над ним (сциентистского толка или ориентированных на «свободную игру» или «онтологические смыслы»). При этом особенностью его работ является огромный фактографический материал, целое поле взаимосвязанных отсылок в самые различные области духовной и материальной культуры. При анализе поздней культуры капитализма он отмечает тот факт, что эстетическое производство встроилось в товарное производство в целом, но: 1) потеряла глубину в новой культуре имиджа и симулякрума; 2) ослабила историчность как в отношении к общественной Истории, так и в формах индивидуальной темпоральности, чья «шизофреническая» структура предопределяет новые типы синтаксических и синтагматических отношений в искусствах; 3) появился новый («интенсивный») вид базисного эмоционального состояния; 4) установились глубинные конститутивные отношения всего этого к совершенно новой мировой экономической системе, 5) что и образует постмодернистские мутации на уровне непосредственного переживания мирового пространства многонационального капитала.

Постмодернистская культура, по Джеймисону, отвергает диалектическую модель сущности и явления (вместе с целым рядом понятий идеологии или ложного сознания, сопровождающих ее); фрейдовскую модель вытеснения (служащей мишенью для программного сочинения Фуко «Воля к знанию»); экзистенциальную модель подлинности и неподлинности, тесно связанной с принципиальной оппозицией отчуждения и его преодоления; новейшую фундаментальную семиотическую оппозицию означающего и означаемого. На смену этим разновидностям глубинных моделей пришли концепции практик, дискурсов, текстуальной игры, в которых глубина замещается множеством поверхностей. Происходит сдвиг в культуре, в результате которого отчуждение субъекта замещается его распадением, «смертью», что становится концом автономной буржуазной монады, или эго, или индивидуума, представляет собою нечто вроде идеологического миража. Это и конец психопатологии эго, конец стиля (уникального и личного), ибо нет Я, чтобы чувствовать. Место их занимают подражания уникально-личностному. Чувства (текучие и имперсональные) Лиотар называет «интенсивностями». Теряет силу норма, стили превращаются в коды. Рассогласование между телом и окружением – это неспособность нашего сознания составить карту многонациональной и децентрированной сети коммуникаций. Эстетика когнитивной картографии – педагогической политической культуры, стремящейся наделить индивидуального субъекта новым ощущением своего места в глобальной системе, учитывая сложнейшую диалектику репрезентации и ее оценки. Политическое искусство придерживается мирового пространства многонационального капитала, прорываясь к индивидуальному и коллективному субъекту. История понимается как «скрытая причина», детерминируя поведение и мышление в «политическом бессознательном».

Джеймисон расчистил «теоретическое пространство» от идолов и кумиров, от старых представлений о структуре личности и общества, сложившихся на основе фрейдистских понятий и представлений. Марксистская в его понимании теория литературы способна включать в себя другие «интерпретативные модусы и системы», методологическая ограниченность которых может быть преодолена при одновременном сохранении их позитивных достоинств посредством «радикальной историзации их ментальных операций. Художественный процесс понимается Джеймисоном как результат своего рода «желательного мышления», в ходе которого желания писателя, не найдя удовлетворения в реальности, компенсируются в мире художественного вымысла, являющимся причудливым переплетением утопических элементов авторской фантазии и реальностей его жизни.[144]

В США целый ряд исследователей предприняли попытки соединить разного рода неомарксистские концепции с постструктурализмом, создавая, в зависимости от своих предпочтений, то социологизированные, то откровенно экстремистские социологические версии. Самые популярные из них – Ф.Джеймисон, Ф.Летриккия, Г.Спивак, Д.Брекман, М. Рьян. Так М.Рьян, испытывавший в 60-х гг. воздействие идей маоизма, а затем западноевропейского неомарксизма (прежде всего Антонио Негри), в «Марксизме и деконструктивизме» (1982) предпринимает попытки связать понятия текстуальности и интертекстуальности с теорией «социального текста», философию новых левых и деконструктивистов. Не будучи единым движением, они тем не менее образовали весьма влиятельный противовес аполитическому и аисторическому модусу постмодерна Йельской школы, пытаясь преодолеть ее внутрилингвистическую замкнутость. Постструктурализм был всегда отзывчив на некоторых концепции марксизма, воспринимая его в виде разного рода неомарксистских представлений (франкфуртцев, школы Альтюссера, Антонио Негри, Троцкого (как в Англии)) и в форме отдельных положений, формулировок. Можно усомниться в аутентичности подобного марксизма, в котором мнения варьируются от полного отрицания и осторожного скептицизма до декларируемой ангажированности, признания отдельных положений и частичной истинности учения.

Особо можно выделить постструктуралистское понимание марксизма Ж.Деррида, выраженное им в «Позициях»(1972), в интервью в Эдинбурге Джеймсу Киэрнзу и Кенку Ньютону (1980), и постмодернистское - в «Призраках Маркса» (1993). В интервью он заметил, что марксизм не является чем-то единым, ибо нет одного марксизма, как и единой марксистской практики. Существует некая связь между «открытым марксизмом» (трансформирующейся, неограниченной теорией, а не догмой и стереотипом), на котором он настаивает, и тем, чем он интересуется. Процесс превращения марксизма в открытую систему был медленным, неровным и нерегулярным. Он огорчен антимарксизмом, господствующим во Франции по политическим соображениям, при этом из анализа марксизма им выводится (как и большинством представителей леволиберальной интеллигенции Запада) проблематика бессознательного, представление о языковой природе сознания, весь круг вопросов феноменологически-герменевтического комплекса.

«Призраки Маркса» (книга появилась после посещения Москвы в 1989 г.) - это анализ текстов Маркса через призму их культурной реализации с дополнительными направлениями, идущими к марксизму от Шекспира («Гамлет»), П. Валери («Кризис разума»), Ф. Фукуямы («Конец истории и последний человек») и М. Бланшо («Три голоса Маркса»). Сквозная тема – прояснение взаимоотношений философии и жизни, и попытка «научиться жизни» - проявляется через обращение к посмертным судьбам Маркса и созданного им учения, и в связи с Марксом – к проблемам посмертного бытования вообще, к теме жизни и смерти, к сопровождающих смерть призракам, фантомам, духам. Мы все, живущие, - призраки по отношению к присутствию. Призраки, которые анализирует Деррида, это призраки, 1) преследовавшие Маркса, 2) порожденные Марксом, 3)призраки самого марксизма, 4)общество, в котором утвердился марксизм, 5) призраки, распространяемые этим обществом по всему миру.

Авторы, анализируемые Деррида, все соединяются по признаку принадлежности к анализу призраков. Само понятие «призрак» близко разуму, на котором основывается весь проект западной культуры. Урок марксизма, преподнесенный всей западной цивилизации, состоит в том, что марксизм не просто верил в призраков, но наделил их реальным существованием в культурной химере (утопии) социалистического государства, так что не изучать их непростительно. Марксизм успешно осуществил то, что стало модой интеллектуалов 90-х гг. - рассуждения о конце истории, философии, человека, культуры. «Апокалиптический тон в философию» был внесен марксизмом. Похороны философии необходимо повлекли появление призраков. Призраки Маркса привили культуре мессианский тон. Коммунизм не только начинался как призрак, то таковым и остался, ибо у него нет бытия, ни смерти, и странствия его еще не закончены. Маркс в «Капитале» отождествил образ с призраком, идола с фантазмом. Он пытается уловить призраки в зеркале онтологии присутствия, как актуальной реальности и объективности. Вывод таков - «мы должны учиться говорить с призраками и слушать их, если хотим научиться тому, что марксизм считал возможным научить нас – жизни».

<< | >>
Источник: Колесников А.С.. Мировая философия в эпоху глобализации. 0000

Еще по теме Структурный марксизм П: логика капитала:

  1. Структурный марксизм 1: школа Альтюссера
  2. Теоретическая посылка «плюрализации» марксизма — полное и абсолютное «отлучение» марксизма от науки.
  3. 3. Оборот капитала. Основной и оборотный капитал. Амортизация и ее норма. Время и скорость оборота капитала и прибыль
  4. ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА И ЛОГИКА ФОРМАЛЬНАЯ
  5. 29. КАПИТАЛ: РАЗЛИЧИЕ ТРАКТОВОК И ФУНКЦИЙ. ФОРМИРОВАНИЕ СРЕДСТВ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКОГО КАПИТАЛА
  6. § 3. Уставный капитал (складочный капитал, паевой фонд)
  7. Минимальный уставный капитал и твердый капитал корпорации
  8. § 3. уСтавный каПитал комПаний в Праве евроСоюза 1. Вторая директива ЕС и предложения об отказе от «системы твердого капитала»
  9. Вопрос 35. Что представляет собой уставный капитал общества с ограниченной ответственностью? Каков порядок формирования уставного капитала?
  10. 2.3 Физический капитал. Основной и оборотный капитал. Физический и моральный износ. Амортизация.
  11. 1.4 Марксизм
  12. Гуманистический марксизм (B)
  13. А. Марксизм
  14. Марксизм.
  15. Марксизм о человеке
  16. Аналитический марксизм
  17. Марксизм
  18. 14.Рассчитать оборачиваемость капитала организации, если рентабельность продаж равна 20%, прибыль до налогообложения 12 млн. руб. средняя годовая стоимость капитала — 50 млн. руб.: