<<
>>

Изложив основные моменты истории нашего строя, учения о нем, мы должны обратиться к ближайшему рассмотрению современного положения государственной власти и действия ее в том виде, в котором она представляется согласно существующим основным законам.

Ни учреждение Государственной Думы, ни новые начала, возвещенные 17 октября 1905 года, не сопровождались, в сущности, ясными указаниями на изменения основ нашей государственной власти. Это были личные октроированные акты Государевой милости, возвещенной путем манифеста, а не в установленном статьей 50 основных законов (издание 1892 года) законодательном порядке, то есть в виде Высочайше утвержденных мнений Государственного Совета.

Критики акта 6 августа 1905 года, учреждавшего Государственную Думу, исходя из того взгляда, что Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета 6 июня 1905 года, укрепляя порядок издания законов, обязывало Сенат не обнародовать законодательных постановлений в случае, если порядок их издания не соответствует правилам основных законов, считали положение 6 августа лишь Высочайшим повелением, изданным в порядке управления, а потому могущим быть ежеминутно отмененным. Нельзя не признать этот взгляд, быть может, и правильно обоснованным с логической точки зрения общей теории права, не вполне обоснованным с исторической и практической точек зрения. Во-первых, в русской истории не было случая, чтобы Верховная власть лишала народ тех милостей, которые она ему давала, и заподозрить ее в этом — это значит смотреть на русскую жизнь глазами тех теорий, которые основаны на личном недоверии к монарху. Во-вторых, в тех немногочисленных случаях, когда издание законодательных велений совершалось в виде манифестов[85], они на практике не сопровождались утвержденным мнением Государственного Совета, что является вполне естественным, так как сам по себе манифест есть объявление Высочайшей воли по каким-либо чрезвычайным событиям, знаменующим собой известные исторические моменты, а поэтому воссоздание в России и включение в число высших государственных установлений нового образуемого из выборных лиц органа есть скорее дар Верховной власти, нежели получившее Высочайшее утверждение предположение и мнение Государственного Совета. Вот почему названный акт, равно как и некоторые последующие, как, например, избирательный закон 11 декабря 1905 года, манифест и указы 20 февраля 1906 года и конституция 23 апреля 1906 года, изданные как непосредственное, самостоятельное волеизъявление новых основных начал государственного строя, не были актами в строгом смысле слова ни законодательными, ни правительственными, это были акты той особой власти, которая располагала в данном случае всеми тремя моментами законодательной деятельности — инициативы, рассмотрения и последнего решения, черпавшей свои права в самой себе, а не пользовавшейся ею в силу какой-либо делегации — власти единоличной, единовольной, а поэтому и более сильной, чем какое-либо учредительное собрание — власти самодержавной, которая начинает с этого времени получать более определенное очертание и отличие от понятия абсолютизма, навязываемого ей нередко за последние два века. Отныне является возможность более отчетливо представлять себе понятие о русской Верховной власти, отделить ее от всех тех административных ошибок и пробелов в действиях подчиненных властей, которые удавалось покрывать безответственностью Верховной власти.

Реформы 1905-1906 годов не изменили известных основ государственной власти, они установили иной порядок ее волеизъявления, многое дополнили, создали известное единство действия правящих учреждений и предуказали пути, которыми должно развиваться разорванное единство народной мысли с царским решением.

Указ Сенату 23 апреля 1906 года, которым были объявлены новые конституционные законы, заменившие собой прежние, до известной степени запутанные, основные законы и согласованные с дарованными за последнее время манифестами правами, ясно и определенно говорил о том, что издаваемая конституция сохраняет в своих основных чертах прежние основы Верховной власти: «Манифестом 17 октября 1905 года Мы возвестили об осуществлении Нами законодательной власти в единении с представителями народа и о даровании населению незыблемых основ гражданской свободы. Установив новые пути, по которым будет проявляться самодержавная власть Всероссийских монархов в делах законодательства (курсив мой. — Н. 3), мы утвердили манифестом 20 февраля сего года порядок участия выборных от народа в сих делах и определили временными правилами условия пользования населением гражданскою свободою. Вместе с тем, в видах укрепления основ обновляемого государственного строя, Мы повелели свести воедино постановления, имеющие значение основных государственных законов, подлежащих изменению лишь по почину Нашему, и дополнить их положениями, точнее разграничивающими область принадлежащей Нам нераздельно власти Верховного государственного управления от власти законодательной».

Таким образом, в этом последнем акте, закончившем собой цикл манифестов и указов, которыми вводились изменения в политическую жизнь страны, в его заключительных словах мы видим завершение работ, возбужденных указом 12 декабря 1904 года. Принцип, высказанный в указе 12 декабря, обнародованный в неоднократно указываемом нами законе 6 июня 1905 года по отношению к старому порядку, в смысле обязательного предварительного обсуждения законопроектов в специальном органе, то есть в Государственном Совете, примененный манифестом 17 октября к новому учреждению, созданному манифестом 6 августа, — Государственной Думе, яснее очерченный манифестом 20 февраля 1906 года, установившим точнее и определеннее права Думы и Совета, нашел себе окончательную формулировку в основных законах 23 апреля. В этих новых основных законах исчезает все то различие форм законодательных велений, которые были перечислены в статье 53 тома I (по изданию 1892 года), и лишь один «закон» становится единственной формой этих велений, вместе с тем устанавливается и понятие .указа в том смысле, который ему придавался Коркуновым в его монографии «Указ и закон». Теория закона в формальном смысле, закона не по своему существу, а по форме издания, присвоение имени закона лишь велениям, изданным в установленном порядке (статьи 84- 86), получила господствующее значение. Мысль, многие годы жившая в обществе и в самих государственных установлениях, мысль о разграничении закона и указа нашла себе наконец осуществление в настоящих основных законах. Прежнее доминирующее положение материальных законов заменилось формальными. В силу этого статья 84 нынешних основных законов гласит: «Империя Российская управляется на твердых основаниях законов, изданных в установленном порядке», заменив собой статью, в которой говорилось о законах, «от самодержавной власти исходящих*. В такой формулировке следует видеть не изменение, какого бы то ни было принципа Верховной власти, а лишь указание на то, что ныне признаком закона является не момент его издания, как это рассматривалось при старом порядке законодательства, но прохождение его чрез специально для сего установленные стадии, то есть развивается принцип статьи 50 прежних основных законов, о которой будет еще речь. Статья 84 является отражением всех трудов по установлению твердого понятия закона, но рассматривать ее следует в связи со статьей 1 учреждения Государственного Совета и Думы. Если бы означенная статья осталась без изменения в редакции, то и ныне пришлось бы все веления Верховной власти без различия формы издания считать законом. Вместе с тем, сопоставляя эту статью со статьей 1 учреждения Государственной Думы и статьей 1 учреждения Государственного Совета, которые говорят о Думе и Совете как об учреждениях, существующих для обсуждения «законодательных предположений, восходящих к Верховной самодержавной власти», окажется, что законопроекты получают силу закона лишь по утверждении их носителем самодержавной власти, то есть исходят от сей последней уже как общеобязательные для всех нормы. Говоря иными словами, принцип прежней статьи 47 основных законов нисколько не прекратил своего существования, а лишь видоизменился в том смысле, что Верховная самодержавная власть издает законы не в порядке, указанном в прежней 50 статье, то есть по обсуждении законопроекта лишь в Государственном Совете, а по обсуждении его и в Совете, и в Думе.

Если, на основании статьи 53 прежних основных законов, силу закона имели различного рода наименования велений государственной власти, то с того момента, когда указом 12 декабря 1904 года было объявлено об укреплении начал законности, о сведении, так сказать, законов к одному месту, когда отличительным признаком закона был выставлен порядок издания и когда вместе с тем отделены были, о чем говорит и указ 23 апреля, веления Верховной власти в порядке законодательства от иных, станет ясным, какой смысл имеет статья 84 нынешних основных законов, говорящая о законах, изданных в установленном порядке. Отныне ни доклад отдельного министра, ни положение учреждений, считавшихся ранее конкурировавшими с Государственным Советом, как, например, Военного и Адмиралтейств Советов, не могут получить по точному смыслу статьи 86 настоящих основных законов наименование и силы закона, хотя бы они даже и содержали в себе веления общего характера.

Издание основных законов, установивших и формулировавших права русских подданных и их обязанности, порядок издания законов чрез установленные органы, объединенную деятельность правительства, имело в виду ту же цель, к которой стремился еще и Сперанский, о чем он писал в своем знаменитом пермском письме в 1813 году Императору Александру I: «Весь разум сего плана (общего государственного преобразования) состоял в том, чтобы посредством законов утвердить власть правительства на началах постоянных и тем самым сообщить действию сей власти более достоинства и истинной силы»[86]. Издание их явилось завершением мысли о развитии принципов государственного устройства, высказанной еще манифестом 1810 года, что «истинный разум усовершенствований в государственном устройстве России состоял в том, чтобы, по мере просвещения и расширения общественных дел, учреждать постепенно образ управления на твердых и непеременяемых основаниях закона».

23 апреля 1906 года был тем днем, когда Россия перешла от режима, полного нередко противоречий и колебаний, опиравшегося частью на писаное право, но большей частью на временные правила и на случайные переменчивые административные распоряжения, к режиму, конституированному писаными нормами новых законов, воплотивших в себе как известные теоретические требования века, так и старые исторические принципы и практику. Принципиальные противники понятия самодержавия, понимаемого как понятие, тождественное с абсолютизмом, как, например, В. Гессен, видевший в нем «символ всего нашего мрачного прошлого, векового гнета, тяготевшего и еще тяготеющего над несчастной страной»[87], признали, что после событий 1905—1906 годов Император Всероссийский потерял всякое свое значение и волю и стал лишь простым исполнителем велений народного собрания. В журнале «Полярная звезда» В. Гессен говорит, что после 17 октября 1905 года воля монарха, поскольку она не совпадает с волей народного представительства, лишена значения и силы закона[88].

Едва ли можно признать правильным уже при одном существовании абсолютного veto тот взгляд, что этот манифест лишил монарха свободного волеизъявления в области законодательных вопросов. Вместе с тем создавшаяся как будто в этом случае некоторая неопределенность актов, имевших своею задачею развитие дарованных реформ, изданных вскоре после манифеста 17 октября не в указанном здесь порядке, то есть без согласия не собиравшейся еще фактически Государственной Думы, заставили Н. Лазаревского[89] и В. Ивановского[90] признать прекращение так называемого самодержавного режима и замену его конституционным не 17 октября, а 27 апреля 1906 года, то есть в день собрания первой Государственной Думы. Мы не можем согласиться с обоими этими положениями: во-первых, манифест 17 октября не вводил тотчас непосредственно новый законодательный порядок, он устанавливал его в будущем с момента собрания Государственной Думы, вместе с тем он не сопровождался отменою действия существовавших тогда основных законов, хотя пересмотр их логически являлся первой неотложной необходимостью[91], а поэтому они сохраняли в этот момент всю свою силу. Вот почему издаваемые в это время в старом установленном порядке законы были настоя- шими. а не «временными» законами, как это считает В. Гессен. Во- вторых. нельзя не признать, что манифест 17 октября, при сохранении общих основ власти, являлся прямым продолжением принципа привлечения выборных лиц от населения манифеста 6 августа, которым же и предусматривалось сохранение за Верховной властью права усовершенствовать учреждение Государственной Думы, «когда сама жизнь укажет необходимость изменений», которые «удовлетворяли бы потребностям времени и благу государственному». При этом следует ведь вспомнить, что по бывшему 17 октября в силе положению 6 августа о Государственной Думе, имевшей характер совещательного органа при Государственном Совете, обсуждение законопроекта в Думе не являлось обязательным признаком закона, тогда как, согласно Высочайше утвержденному мнению Государственного Совета 6 июня того же года, обсуждение в Государственном Совете было таковым признаком, и при этом по положению о Государственной Думе допускались случаи издания законов без обсуждения предварительно их в Государственной Думе. Это могло иметь место тогда (статья 53), когда, по указании Его Императорского Величества на медленность рассмотрения дел в Думе, Совет назначает срок для представления Думой своею заключения, и если он его к этому времени не получит, то рассматривает дело сам, без всякого по сему вопросу мнения Государственной Думы.

Равным образом министры и главноуправляющие могли вносить свои дела в один Государственный Совет, если это дело не могло быть обсуждено Думой из-за неприбытия дважды на рассмотрение этого дела в Общее собрание свыше 2/3 всего числа членов, а в отдел свыше 1/2. Манифест 17 октября изменил это положение Государственной Думы и признал за нею те права, которые недавно были подтверждены за Государственным Советом в том смысле, что обсуждение законопроекта в Государственной Думе является одним из главнейших обязательных формальных признаков закона. Правда, принципы, положенные в образование Государственной Думы и Совета, были различны, и являлась полнейшая возможность делать различные выводы и о существе, и об отношениях к другим учреждениям вновь образуемого органа, однако, со строго юридической точки зрения, после октябрьского манифеста можно признать лишь уравнение прав будущей Думы с Советом в обсуждении законопроектов, что и должно было сохранять свою силу впредь до издания тех законодательных норм, которыми ясно и точно определялись права законодательных органов. Вместе с тем и день собрания первой Государственной Думы, 27 апреля, можно считать переходом к новому законодательному порядку исключительно с фактической стороны — как со дня открытия действий законодательных органов, наличие которых требует и соблюдения новых, ранее сего момента установленных правил; на этой же практической точке зрения и стоит, очевидно, манифест 20 февраля 1906 года, постановляющий общее правило, что «со времени созыва Государственного Совета и Государственной Думы закон не может воспринять силы без одобрения Совета и Думы», то есть с момента фактического существования новых органов законодательства. Но ведь с юридической общеустановленной точки зрения, закон сохраняет свою силу до того момента, когда он будет отменен новым, с ним равносильным: манифест 17 октября не отменил существовавших основных законов, и последние сохраняли свою силу до замены их новыми, то есть до 23 апреля, когда все изданные доселе и существовавшие законоположения были соединены вместе и установили тот путь, по которому должен был идти новый законодательный порядок, и самый созыв Государственной Думы, равно как и все полномочия законодательных органов, были очерчены основными законами. Вот почему было бы более правильным признать установление у нас нового конституционного строя со дня опубликования новых основных законов, то есть 23 апреля*.

Если же держаться того толкования, с юридической точки зрения, что в первый день собрания первой Думы произошла смена режимов, что и имеется в виду писателями, рассматривающими указанные акты с политической точки зрения, то тогда следует признать, что с этого момента режим монархический, режим верховенства единой самодержавной власти как центра и перводвига- теля в области государственной жизни, заменился теоретическим понятием народного верховенства, истинное выражение воли которого никогда не может быть точно определено, и уступил место главенству органа, служащего выражением общей народной воли, которую в свое время проповедовал Руссо как высшую суверенную власть в государстве, но и вслед за тем, испугавшись этого созданного им грозного призрака власти, а может быть, увидав трудность и даже почти невозможность осуществления практически своего принципа, объявил, как говорит Бенжамен Кон- стан7", что суверенитет не может быть ни уступаем, ни делегируем, ни представляем. Говоря иными словами, он не может быть осуществляем — это значит упразднить тот принцип, который был только что провозглашен[92].

Признав такой взгляд правильным, мы вступили бы в противоречие со статьей 4 основных законов, которая, воспроизведя до известной степени статью 1 прежних основных законов, указывает на то, что власть Императора Всероссийского основывается на милости Божьей. Тут нет статьи, подобной, например, статье 25 бельгийской конституции, 21 греческой, 31 румынской, 39 мексиканской и 71 швейцарской, говорящих, что все власти исходят от народа. По общему смыслу нашей конституции, по ее характеру октроирования следует заключить, что все власти покоятся в особе монарха и находят себе выражение в делегировании их известным учреждениям. Вот почему в тот день, в который устанавливается начало новой эры, следует видеть осуществление дарованного права, исполнение данного ранее Верховною властью обещания, а в частности исполнение велений указа монарха, назначающего день, скажем словами английских официальных актов, «выслушать свой народ в парламенте».

Равным образом возможна была бы речь о 27 апреля, как о создании нового принципа власти, если бы наша конституция, подобно, например, статье 70 бельгийской, статье 53 греческой, статье 100 нидерландской, признавала бы за Государственной Думой самостоятельное право собрания к определенному числу по собственному почину, а не по указу Императора. Вот почему все это, взятое вместе, заставляет-признать лишь день опубликования основных законов днем установления нового законодательного порядка.

По своему содержанию, определяющему общий порядок государственных властей, наши основные законы, несомненно, могут именоваться тем именем, которое присвоено наукой для законов, устанавливающих внутреннюю организацию в стране, — конституцией. И всеми авторами сочинений, касающихся вопроса о государственном строе России, после реформ 1905-1906 годов он определяется как конституционный[93], и лишь немецкий юрист Hatschek в своем сочинении «Allgemeines Staatsrecht auf rechtsvergleichender Grundlage (Общее государственное право на основе сравнительного права)[94], не входя в разбор основ нашей власти, относит современную Россию к числу абсолютных монархий, хотя с наличием органа народных представителей. В. В. Ивановский говорит, что установленный нашей конституцией строй принадлежит к категории наименее развитых форм конституционного строя, отличительные ее черты приближают ее к абсолютной монархии, а характер возникновения ее и сосредоточение центра тяжести государственной власти в особе монарха дает повод называть русскую конституцию конституцией самодержавной. Однако «какими бы несовершенствами ни отличалась современная русская конституция, — говорит он, — ее истинное достоинство состоит в том, что она результат народной жизни; будучи октроирована, представляя даже и теперь непосредственно плод бюрократической работы, она все же носит на себе, несомненно, следы народного влияния; этим она резко отличается от всех предшествовавших конституционных планов и проектов»[95].

A. Palme считает, что русская конституция существует несмотря на то, что в официальном и официозном языке этот термин избегается, но относит ее, вместе с японской, к типу конституций, стоящих направо[96].

Н. Палиенко говорит, что «по смыслу основных законов, Россия, получившая народное представительство с законодательными полномочиями, теперь является конституционным государством, хотя и наименее развитого типа». Нельзя не согласиться с указанным мнением: конституция 23 апреля не заключает в себе такой грандиозной, планомерной перестройки государства, какая была, например, задумана в плане государственных преобразований Сперанского, она не провозглашала новых идей, она лишь суммировала в себе все выработанные практикой или обычаем основные государственные принципы и дарованные до этого времени права и льготы. Быть может, теоретики конституционных учений и правы со своей точки зрения, не находя наши основные законы соответствующими как новейшим взглядам теории, так и принципам некоторых иных конституционных государств, но наша конституция все-таки допускает возможность дальнейшего своего развития и изменения, а вместе с тем не идет вразрез с создавшимся народным представлением о государственном строе и не навязывает ему идей, не укоренившихся в его сознании. Едва ли можно спорить против того, что каждый основной закон государства должен воспроизводить главным образом те принципы, которые исповедуются народом в силу исторических условий и привычек. Такая естественная конституция, несомненно, более практична и жизнеспособна, нежели конституция искусственная, вот почему желательно, чтобы в конституциях не игнорировались присущие народу основные понятия в угоду известным шаблонам.

Правильность развития государственной жизни возможна лишь при системе, соответствующей всем бытовым, национальным началам, вырабатываемым веками, поколениями и историческими условиями, и существующий государственный строй должен стоять в тесной зависимости от условий развития народа и его своеобразных свойств[97].

Вот почему и писаная конституция государства не должна уходить в угоду теории или подражания далее допустимого условиями государственной жизни. И вся государственная мудрость заключается не в применении теории на практике, а в становлении практики государственного строя, согласной с общими принципами народного воззрения, различными более или менее у разных национальностей.

Взгляд этот далеко не нов, встречается во все времена и эпохи. Еще Катону приписывает Цицерон (de Republ. II, 21) слова: «Nec tempons unius пес hominis est constitutio reipublicae». Фридрих Великий, ставя параллель между различием характеров отдельных лиц и отдельных государств, суммируя то, что составляет характер государства, понимал под этим «его положение, его пространство, количество народонаселения, присущий специально народу дух, его экономическую деятельность, его привычки, его законы, его мощь, его недостатки, его богатство и источники его силы».

В 1803 году Наполеон I сказал швейцарцам: «Всякая форма правления, которая не является результатом длинного ряда событий, случаев, напряжений сил народа и его предприимчивости, не может пустить глубоких корней». И действительно, если посмотреть на технику английского парламентаризма, то мы увидим, что нужно было почти семь веков развития страны и парламентарной системы, чтобы достичь той формы парламентарного управления, которая существует сейчас в Англии и служит образцом для других стран. Конституция, создаваемая для построения по ее основаниям нового государства, может быть плодом отвлеченного теоретического творчества, но конституции, определяющие внутреннее строение государства существующего, должны считаться с историческими актами, с историческими принципами, которых нельзя отменить одним взмахом пера, одними писаными нормами вновь созданных основных законов. Наша конституция 23 апреля, устанавливающая новый, по сравнению с прошлым, порядок законодательства, новые права граждан, соответствующие современным культурным требованиям, и по своему содержанию и по форме издания народна, хотя и несколько своеобразна.

По форме своего происхождения конституции исходят от народа в силу учредительной власти, как от него непосредственно, так чаще от органа его представителей; даруются монархом; являются известным договором между Верховной властью и подданными или же просто известной учредительной хартией во вновь образу- смых государствах. Наша настоящая конституция не содержит в себе никаких договорных начал, небезызвестных, впрочем, некоторым конституционным актам нашей истории (например, договор с Владиславом; избирательные условия Шуйского; пункты, принятые Императрицей Аннон Иоанновной), не видим мы тут и выражения учредительной власти народа непосредственно или тех представителей, также небезызвестной русскому народу (сказание о призвании князей: «придите княжить и владеть нами», приглашение князей в удельный период «по всей воли», наконец, самый акт об избрании Михаила Федоровича на престол, считаемый некоторыми учеными за один из основных актов империи). Данный 23 апреля акт есть акт, определяющий дарованные права населению и новый порядок законодательства.

Из этого вытекает, что в силу такого издания конституции русскому монарху всецело принадлежит власть учредительная. Это обстоятельство имеет тот смысл, что все представляемые новыми основными законами права основываются не на принципе, высказанным Руссо, обшей воли (volonte generate) народа, а на единичной воле монарха, установившего для русских подданных пользование «правовым строем на основе гражданской свободы» — как говорится во всеподданнейшем докладе графа Витте 17 октября 1905 года. Весь XIX век в истории Европы есть век переоценки старого развития индивидуализма, правовой регламентации взаимных отношений общества и государственной власти. Россия, в свою очередь, попала в этот же круговорот века и отдала свою дань известным требованиям времени и теории, отражение чего можно видеть в нашей конституции. Характер государственной власти, устанавливаемый нашей дарованной конституцией, весьма отдаляет ее от того типа конституций, в которых все основывается на принципе обшей воли народа и делегации им своих прав и власти представительным органам. При объективном рассмотрении нашей конституции едва ли можно вывести на основании нового законодательного порядка установление у нас принципа народного суверенитета и формального ограничения власти монарха. Нельзя более метко определить настоящее положение, чем это сделал Almanach de Gotha, называя Россию — койституционной монархией при самодержавном царе, Monarchie constitutionnelle sous un tsar autocrat. Наша конституция не содержит в себе, подобно многим другим, статьи, указывающей на форму государственного строя*, но мы едва ли бы допустили ошибку, назвав Россию кон- стмтуционной, самодержавной, наследственной монархией, с участием в законодательной деятельности выборных от населения. Если мы подойдем к рассмотрению настоящей нашей конституции с точки зрения старой теории суверенитета, признаваемого высшей волей, Верховной независимой властью, то мы увидим, что носителем суверенных прав у нас, как и ранее, будет Государь Император. Эсмен**” в своем сочинении «Основания конституционного права» делит государства по внутреннему суверенитету на простые и смешанные. К первым он относит чистые монархии, где весь суверенитет пребывает в одной личности, и республики, где налицо имеется коллективный носитель суверенитета — нация. Смешанными он считает все современные конституционные монархии, в которых суверенитет разделен между королем и представительным собранием нации, но и эти последние конституционные монархи имеют два типа. В первом случае нация признается, по конституции, носительницей суверенитета государства, а король является лишь внешним его выразителем. Примером этого может служить действующая ныне бельгийская конституция. Во втором — «монарх, бывший до этого абсолютным государем, приобщает более или менее добровольно нацию к своему суверенитету, делегируя известные функции власти представительным собраниям». Такими актами были французская хартия 1814 года, прусская конституция 1850 года. К этой последней категории, казалось бы, следовало отнести и русскую конституцию 1906 года, но последняя не содержит в себе никаких указаний на разделенность суверенитета, а в законодательных вопросах говорится не о раздельности властвования, а о совместной деятельности монарха и законо- [98] [99] [100] [101] [102] дательных органов. Современная наука государственного права, определяя государство как юридическое лицо, отличается от прежней в том, что не приписывает суверенитет ни монарху, ни народу в лице представительных органов, считая их лишь органами государственной власти, а относит его к отвлеченному понятию — государству. Но это понятие суверенитета и неограниченности государственной власти, в сущности, весьма относительно, так как, по мнению юристов, как, например, Еллинека75, оно ограничено нормами права. Если же мы пойдем еще дальше, то должны будем признать, что и право само в своем возникновении и применении 01раничено волей законодателя и общим его признанием, и в этом кругу подчиненных друг другу понятий мы едва ли можем установить понятие той абсолютно независимой суверенной власти, которую приписывают государству. Современные юристы, в своем одностороннем увлечении понятием не определенного ими еще права, признали за законом как высшим неограниченным выражением воли правового государства власть неограниченную, деспотическую. Это положение встречает вполне правильное возражение в сочинении английского критика и философа Leslie Stephen «Science of Ethics*. «Юристам не приходится выходить из пределов решений законодательной власти, поэтому они склонны утверждать, что власть эта неограничена. Она, конечно, неограничена в том смысле, что может издавать какие угодно законы, если представить себе, что законом именуется каждое правило, составленное законодательной властью. Но, с научной точки зрения, законодательная власть, конечно, строго ограничена. Она ограничена, так сказать, изнутри и извне; изнутри — потому что законодательство есть продукт известных социальных условий, и решения его зависят от решений общества; извне — потому что власть издавать законы зависит от инстинкта подчинения, который сам по себе имеет пределы. Если бы законодательная власть решила, что следует убивать всех детей с голубыми глазами — не убивать таких детей было бы противозаконно, но законодатели должны сойти с ума, прежде чем издать такой закон, а подданные быть идиотами, чтобы ему подчиниться».

Власть, в сущности, принадлежит тому, кто ее приобрел, кто ею умело владеет и за кем она укреплена общим признанием, будучи ограничена в своем проявлении силою реальных событий и моральных воззрений. Там, где единство такой власти раздроблено, мощное проявление ее основано на согласии или компромиссах отдельных ее частей. «Вся конституционная жизнь, — сказал Бисмарк, — слагается из компромиссов». У нас, при неразделенном единении всех властей в лице монарха, возможно более планомерное, постоянное и спокойное действие государственного механизма, основанное на общем согласии принятых решений, на силе народного мнения.

В нашей юридической литературе ясно высказывается мысль признать наш строй дуалистическим, с раздельностью начал властвования между монархом и органами законодательными. Н. Па- лиенко говорит, что основы наших основных законов — «основы дуалистического конституционного государства, ограниченной, конституционной представительной монархии с весьма ярко при том выраженным преобладанием монарха и открытым признанием монархического суверенитета; но суверенитет этот признан не в смысле абсолютизма власти монарха, а относительного верховенства монарха среди других органов власти»[103].

Такой взгляд заставляет нас взглянуть глубже в принцип нашей настоящей конституции, и из дальнейшего изложения действия отдельных частей нашей власти и их анализа мы постепенно увидим невозможность доказать действительное существование дуалистического суверенитета.

Чтобы охарактеризовать нашу конституцию, мы должны сказать, что право служит мерилом отношений в культурных государствах, и чем государство и его подданные культурнее, тем это право глубже входит и в общественное и индивидуальное сознание и тем тверже оно нормирует жизненные отношения. При таком неоспоримом положении кажется несколько нелогичным взгляд, основывающий право на силе. Понятие права как принуждения является для культурных отношений полнейшим внутренним противоречием. Сила может господствовать среди тех, которые не признают права, и где господствует право, там психологическое его сознание столь велико, что нет места для силы. Все развитие культуры стремится к тому, чтобы силу заменить правом. Но раз мы признаем невозможным право обосновать на силе и раз сила должна замениться правом, то, что же должно руководить нашим правовым сознанием? Великий принцип, данный еще римским правом: honeste vivere, alterum non laedere, jus suum cuique tribuere, соответствующий принци-

ну христианского учения об отношениях к ближнему, служит основанием для культурной жизни. Внутренняя культура человека состоит в его высоких нравственных принципах. И право как внутреннее сознание тем развитее, чем теснее связано оно с этими принципами. Вот эти-то моральные взгляды и служат для развития психологического сознания человеческих правоотношении, которое одно может явиться основанием для понятия внешнего права, сначала со стороны индивидуума, а потом и со стороны всего общества, как совокупности индивидуумов, объединенных общностью культурных взглядов*.

Таким образом, господство правовых отношений, твердо живущих в народном сознании, является признаком нравственной культуры, нравственного развития. Между тем эта роль морали в правовых вопросах как-то отстраняется и особенно подчеркивается внешнее принудительное начало. Юристы не могут отрешиться от понятия эгоистических и принудительных начал в области властвования и признать возможным существование глубокого внутреннего развития гражданского чувства, веры человека в бескорыстные обоюдные стремления граждан и государственной власти к мирному, прогрессивному, основанному на моральных началах, развитию общественной жизни. В этом случае наша конституция пошла далеко вперед, она сразу обосновала свой принцип на началах морали.

Она не знает принципа разъединения — дуализма, она, видимо, наоборот, говорит об единении, о согласности действий. Дуалистическая конституция — является конституцией соотношения сил, известного соревнования и борьбы, и ошибочен взгляд на существование этого ревнивого дуализма в наших основных законах. Они именно говорят об единении (статья 7 основных законов) как известном моральном начале, руководящем правотворяшим сознанием нашей соединенной законодательной власти. Мы не можем установить договорный характер нашей конституции, что давало бы место наличию в ней дуалистических начал. Строго унитарного, так сказать, характера, она, быть может, иногда не вполне практична, может давать поводы к различного рода столкновениям и стремлениям придать ей характер разделенности государственного суверенитета, но из

этого еше не следует, что ее основы должны быть истолковываемы иначе, чем они возвещены.

Из вышеприведенных социологических учений мы видим, как горячо проповедовался принцип согласного развития начал государственных на почве единения царя и народа, основанного на морали. Но ведь мораль одна — не может быть в ней двух измерений — и раз это так, то, очевидно, невозможно говорить о раздельности властвования там, где обе стороны проникнуты одинаковыми воззрениями и понятиями. Быть может, культура еще не достигла такой высокой степени, чтобы устранить элемент внешнего принуждения из понятия права, но из этого еще не следует, что в учении о нашем праве следует игнорировать тот принцип, к которому постепенно направляет свои шаги человеческая цивилизация, и не говорить о нем лишь потому, что принципы конституции, выработанные жизнью других государств, не знают этих начал.

Более всего бросается в глаза и кажется несовместимым исследователям нашего права признание нашей конституцией существования самодержавной власти. Такой взгляд обусловливается, конечно, политическими соображениями, которые препятствуют спокойному анализу вопроса о совместности этих понятий. Ниже нам еше придется говорить подробно о существе самодержавной власти, тут мы должны выяснить себе соотношение между нею и конституцией. Споры об этом возникли уже давно, но интересны особенно те из них, которые, в связи с общим уяснением себе основ нашей государственной власти, нашли место в стенах законодательных органов.

Вопрос о существе современной нашей Верховной власти в связи с созывом народных представителей не возбуждался во всей полноте ни в первой, ни во второй Государственной Думах. Тут заходила речь о той или иной прерогативе монарха, упоминалось об «обновленном строе» как членами Думы, так и представителем Совета министров во второй Думе, но никто не входил в рассмотрения принципов создавшегося у нас после 23 апреля 1906 года государственного строя. Вопрос этот выдвинула Государственная Дума третьего созыва при обсуждении текста всеподданнейшего адреса. Из бывших в ней по этому вопросу прений можно видеть различное отношение к этому вопросу политических партий. Взгляды резко разделились на три части: правых, конституционных демократов и октябристов. Правые, обсуждая текст адреса, горячо настаивали на включении в него слова «самодержавный». «Вам, очевидно, желательно, — возражал по их адресу член Думы Ко- любакин77, — вложить ваше содержание в то слово, которое вы желаете нам навязать, ваше толкование манифеста 17 октября». Те основания, по которым они настаивали на своем предложении, были, текст присяги со включением слов «самодержавный», по которому все члены Думы давали клятвенное обещание; наличие в основных законах термина самодержавие и самодержавный и ссылки на неизменяемость русского государственного строя и на его историческое развитие.

«Не впервые раздается возглас: “долой самодержавие!”... мы слышали эти крики, услышат их, вероятно, и дети, и внуки наши, как слышали уже наши деды и отцы, отстаивая свою святыню... Не глядите на нас, сидящих справа, как на сторонников беспросветной реакции. Не меньше вас возмущенные захватом власти приказным людом, стремимся мы перенести центр тяжести в руки тех, что призваны Престолом к его подножию для совместного труда, но совместный труд не знаменует собой дерзновенного посягательства на то, что освящено веками истории, вознесшей нас к вершинам власти, могущества и славы» (депутат Пуришкевич78). Ту же мысль о нежелательности возвращения к бюрократическому режиму подчеркивал и курский депутат Марков”: «Возвращаться к бюрократическим приемам мы, правые, не только не желаем, но всеми силами будем противодействовать такому возвращению... мы желали бы, чтобы Россия шла вперед по пути развития идеи земских соборов. Нам скажут: вы хотите лишить Думу законодательных прав, а хотите ей дать права законосовещательные... нет... мы хотим, чтобы Дума имела те права, которые ей благоугодно было дать Самодержцу Всероссийскому».

«Россия идет в своем развитии особым, Богом указанным, путем. У гробниц святителей московских русский народ вручил царскую власть своему избраннику. Ряд самодержавных монархов создал из России могущественное государство. Могущество это может развиваться вперед только в том случае, если мы будем основывать его не на сыпучем песке заимствованных от Запада мнений, а на родном историческом основании» (епископ Митрофан).

Со своей стороны, конституционно-демократическая партия требовала включения в адрес слова «конституционный», исходя из того положения, что манифест 17 октября изменил весь существовавший до этого времени строй.

«Что сделал манифест 17 октября? — говорит депутат Милюков. — Акт 17 октября создал не новую форму законодательства, а новый орган государственной власти. Со времени создания этого органа “нераздельно”, принадлежит монарху только власть Верховного управления, “разграниченная” от власти законодательной... (Голос справа: “позвольте!”)... Я говорю не своими словами, это слова указа 23 апреля 1906 года. Сообразно с этим новым пониманием — не «обновленным», а «новым» пониманием всего характера законодательства — изменено и старое выражение основных законов. Прежде статья 47 основных законов звучала так: “Империя Российская управляется на твердых основаниях положительных законов, учреждений и уставов, от самодержавной власти исходящих”. Теперь вместо выражения “от самодержавной власти исходящих”, в статье 84 этот текст изменен: “изданных в установленном порядке". Эта перемена в терминологии основных законов подчеркивает, что 17 октября создало новый строй, а не обновило тот старый, который тщетно пытались обновить, начиная с графа Сперанского и еще ранее. Только с 17 октября цель достигнута: закон действительно стал на твердую почву, и издание его приняло твердые формы, и это потому, что закон стал изъявлением воли двух органов государственной власти, органов, которые друг другу не подчинены. Это и выражено в термине манифеста 17 октября: “одобрение” — “одобрение Думы и Государственного Совета”. Одобрение — термин, по моему мнению, не совсем удачный... в этом выражении есть известные технические недостатки для государствоведа, но, во всяком случае, этот термин достаточен, чтобы констатировать отмену неограниченной власти монарха. Так понимают этот термин и его противники... Таким образом, простой анализ действующего законодательства, а не какие-либо “отвлеченные" фантазии, не “схоластические споры”, о которых говорят по поводу наших дебатов, нет, — самый простой анализ действующих законов показывает нам, что 17 октября создан целый политический переворот... Да, наш политический строй не есть обновленный, а новый строй, при котором не только Государственная Дума и Монарх являются органами государственной власти, но и граждане; избирательный корпус сделан органом государственной власти... Говорят, слово “конституция” не упомянуто в законодательных актах. Мы полагаем, что именно поэтому Дума и должна произнести это слово*.

Депутат Маклаков" добавляет к этим словам «...Наша историческая власть... 17 октября нашла в себе и достаточно государственной мудрости, и достаточно патриотизма, чтобы поставить крест на этом прошлом, вычеркнуть из основных законов гибельное понятие “неограниченности” и на деле ввести конституционный строй, имени которого здесь опасаются».

Любопытно отметить, как относилась к этому спору руководящая партия октябристов, которые в проекте адреса не упоминали ни слова «самодержавный», ни «конституционный».

«Сущность конституционного строя заключается в том, что монарх добровольно отказался от неограниченной своей власти и приобщил всех граждан России к участию в законодательстве. До манифеста 17 октября “учитель физики как бы предписывал законы, и природа их исполняла”, после манифеста начинается новое дело: “природа диктует свою натуру, свои законы, а учитель физики только подмечает, записывает и соблюдает их”» (депутат Плеваком). «Самодержавный, по титулу, русский Государь, — говорил он, — своей самодержавной волей выделил навсегда и бесповоротно своему достигшему возраста народу права, которые начертаны в манифесте 17 октября. Споря об этом... вы спорите с самим Главой государства. Победив соблазн власти, от своего бесконечного могущества Монарх дал народу часть своих прав».

Словами манифеста 17 октября развивал взгляд партии депутат Капустин1'2: «Отныне ни один закон не может восприять силы без одобрения народных представителей Государственной Думы и, само собой разумеется, без утверждения Монарха... это есть коренной признак того, что называется в государственном праве, по воззрениям всей европейской науки и практики, того, что называется конституционным строем. Это есть разделение законодательной власти... Мы желаем конституционного строя; мы для этого и пришли в Государственную Думу, но мы в этом адресе, направленном Государю императору, должны употреблять такие слова и выражения, которые существуют, которые свойственны нашим государственным актам. Ни в манифесте 17 октября, ни в наших основных законах этого термина нет, и термин этот существует или в научной области государственного права, или в условном понимании — разговорном, в понимании прессы. Конституционный строй есть нечто такое, что может существовать и без этого словесного текста». Сюда следует добавить слова депутата графа Уварова по адресу правых, говорившего о том, что целый ряд ораторов «вливал» в исторический титул свои личные понятия и представления о нашем строе — «мы знаем основные законы не хуже вас, господа правые, мы знаем, что царь именуется “Самодержцем”, и мы будем всегда во всех нужных случаях именовать его “Самодержцем”».

Чтобы окончательно изобразить картину этого принципиального спора и стремления примирить противоположные взгляды, посмотрим на речь А. Гучкова[104]5: «Я принадлежу к той политической партии, для которой ясно, что манифест 17 октября заключал в себе добровольный акт отречения Монарха от прав неограниченности... для нас несомненно, что тот государственный переворот, который совершен был нашим Монархом, является установлением конституционного строя в нашем отечестве... Мы, конституционалисты, не видим в установлении у нас конституционной монархии какого-нибудь умаления царевой власти, наоборот, в обновленных государственных формах мы видим приобщение этой власти к новому блеску, раскрытие для нее славного будущего. Ведь та теоретическая неограниченность власти, которая являлась характерным признаком старого строя, ведь мы знаем ей практическую цену. Мы знаем, что Государь, опирающийся на народное представительство, тем самым становится свободным и от придворной камарильи, и от чиновничьего средостения, мы видим в этом акте освобождение царя»... Вместе с тем Гучков говорит, что исторические и политические условия требуют в нашем отечестве сильной царской власти, почему октябристы так усиленно борются против парламентаризма. «Ведь не для того освобождал себя царь от чиновников и царедворцев, чтобы отдать свою власть, свой священный ореол, ту громадную духовную мощь, которая связана с царским именем, в распоряжение политических партий и их центральных комитетов[105].

Таким образом, правые, исходя из формальной точки зрения, утверждали, что самодержавный строй сохранил силу, что никаких конституционных форм правления нет, так как основные законы об этом не говорят, не признавая самого слова «конституция*. Они вместе с тем приветствовали законодательные права народных представителей и осуждали старый бюрократический строй. Конституционные демократы усиленно подчеркивали падение самодержавной власти, не упоминали даже об указаниях на нее в основных законах, видя в ней quantile negligeable — слово без внутреннего содержания. Октябристы, признавая наличность конституционного строя, не видели тут «умаление царевой власти», считая, что конституционный строй может существовать в сознании и без письменных указаний на него в законах, они не употребляют его, так как этот термин не свойственен нашим государственным актам. Нс отказывая Верховной власти в титуле самодержавной, они требуют от нее твердых волевых актов, непосредственных решений ввиду сложных условий современной деятельности.

На одном лишь вопросе сходились все три взгляда — на осуждении системы правления без участия народных представителей; расходясь по остальным пунктам, ни одна из партий не очернила понятия самодержавия: с одной стороны, его выставляли как некое историческое понятие, антитезой конституции, то есть понятием ни в какие рамки определения не умещавшимся, с другой — принимая политический гнев за существенный отличительный признак, видели в самодержавии бюрократический деспотизм, а в конституции — избавление от него. Но, по существу, спорили из- за тех личных представлений об этом понятии, которое каждый вливал в этот титул. Весь этот старый спор воскрес в думском заседании во всей его неопределенности, но уже не на точке зрения теории, а на почве действительности: отрицая, с одной стороны. самодержавие, отрицали статьи основных законов, отрицая конституционный порядок, доказывали этим, что будто при самодержавии не может быть правильно организованного строя, а если принять еще во внимание осуждение бюрократических порядков старого режима и нежелание возвращения к ним, то получится, в общем, двойное отрицание какой бы то ни было из существующих систем. Воля царская, народ и какое-то неурегулированное отношение в средине. Депутат Гучков указывал на необходимость сильной царской власти, предводительство которой необходимо для законодательных органов при решении многих трудных задач. Но эта царская власть, решающая вопросы в труднейшие минуты государственной жизни, проявляющая свои заботы над огромнейшей территорией Империи, созданной совместными трудами русских царей и русского народа, и есть та «историческая самодержавная власть», которая, по словам председателя Совета министров П. А. Столыпина, вместе со свободной волей монарха «являются драгоценнейшим достоянием русской государственности, так как единственно эта власть и эта воля, создав существующие установления и охраняя их, призвана, в минуты потрясений и опасности для государства, к спасению России и обращению ее на путь порядка и исторической правды»[106].

Вчитавшись в речи членов Государственной Думы 13 ноября 1907 года и сравнивая новый порядок законодательства со старым, нельзя отказаться от признания наличности нового конституционного порядка издания законов, но вместе с тем нельзя отвергнуть и наличия самодержавной власти. В чем же является вопрос и на чем основывается эта наличность двух будто бы несовместимых понятий?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо выяснить себе понятие конституции и самодержавия. И раньше, и теперь приходится встречаться с представлением о самодержавии и конституции как о началах, друг другу противоположных. Нужно поражаться такому сопоставлению двух несоизмеримых величин, из которых одно есть понятие общее, а другое частное. Если конституция есть общая схема государственного устройства и внутренней работы государственного механизма, то самодержавие есть одна из форм государственного строения. Можно сопоставлять строй самодержавный с теократическим, республиканским, парламентарным, дуалистическим, из которых каждый может быть облечен в самостоятельную конституционную форму, но повторять эту старую всероссийскую ошибку, которой не избежали многие наши юристы, и осуждать конституцию ради самодержавия, а самодержавие ради конституции, едва ли является возможным при наличии наших настоящих основных законов. Если односторонен взгляд на самодержавие как на ничем не сдерживаемый деспотизм, то таков же он и по отношению к конституции, признаваемой чем-то таким, что существует не для развития жизни страны, а исключительно для ограничения прав и умаления достоинства носителя Верховной власти органами законодательства. Нельзя не признать такого взгляда узким, а между тем это общераспространенный взгляд и в обществе, и в печати. Чтобы не быть голословным, укажем на одну такую статью: «К вопросу о русской конституции» (Образование. 1907. № 12), в которой автор, отвергая взгляд Еллинека и других европейских юристов на конституцию, как на известную схему государственного устройства, находя это определение формальным, говорит, что «не всякие основные законы заслуживают названия конституции, а только те из них, которыми устанавливается участие самого народа в определении воли государства».

Конституировать государственное устройство не есть выражение, обязательно тождественное с изменением основ власти. В этом случае следствие своеобразных исторических условий принимается за отличительный признак. Идея ограничения власти в западных конституциях вышла не из желания организации планомерно работающей государственной машины, а из властолюбивых стремлений или желания зашиты своих выгод и интересов высшего класса населения. Эту идею мы видим и в старой Англии в ее Magna Cliarta, и в Золотой Булле. Связь конституционных систем с ограничением верховной власти в новейших демократических движениях выросла из недоверия на почве конфликтов между подданными и королями из-за религиозных несогласий и неуважения дарованных прав, как это мы видим, например, при Карле I или Иакове II, расхищения финансовых средств страны Людовиками, притеснения немецкими коронованными владетелями своих подданных; эти факты положили свою своеобразную печать на дух и принципы местной конституции как на договор, как на акт, заменивший прежнюю систему абсолютного правления.

Всматриваясь в нашу историю и вспоминая всю картину противопоставления конституции и самодержавия, невольно удивляешься этому узкому, одностороннему, антиюридическому взгляду. И мы должны еше раз повторить, что эти два понятия не только совместимы, но одно является общим, а другое частным, если конституция — зафиксированное, установленное изложение форм властвования, то самодержавие есть одна из этих форм. Еше Сперанский, говоря о конституции, писал («Руководство к познанию законов, с. 92): «Нет государства, в коем бы не было своих основных законов... Основные законы, в общем их составе, именуются государственным уставом (Constitutio). Устав сей может действовать и без письмен; положения его могут быть начертаны в правах и обычаях, могут храниться в установлениях и без хартии. Хартии не всегда суть истины». Сперанский вполне верно отметил, что основные законы, или конституция, должны существовать в каждом государстве, ибо раз государство является организованным общественным порядком, то необходим и выработанный план организации.

Еллинек находит поэтому, что всякое государство без основных законов, без конституции (verfassungslos) есть анархия: «Jeder dauernde Verband bedart einer Ordnung, der gemass sein Wille gebildet und vollzogen, sein Bereich abgegrenzt, die Stellung seiner Mitglieder in ihm und zu ihm geregelt wird. Eine derartige Ordnung heisst eine Verfassung» («Каждый устойчивый союз требует порядка, согласно которому образуется и совершается его воля, ограждается его область, регулируется место и положение членов в нем и по отношению к нему. Такого рода порядок называется конституцией[107])*.

Он же дает нам и определение вместе с этим конституции — всякое имеющее продолжительное существование общество нуждается в порядке, который устанавливается и осуществляется по его воле, определяет его круг действий, отношение его членов к нему и между собой; такой порядок называется конституцией. Подобный же взгляд мы встретим и у иных юристов. Например, Dicey в своем сочинении «Law of the Constitution* говорит, что конституционный закон (Constitutional Law) заключает в себе все нормы, определяющие состав верховной власти; все нормы, устанавливающие отношения лиц или учреждений, которым она принадлежит, или определяющий способ, которым верховная власть и составляющие ее лица или учреждения осуществляет свое влияние. Его нормы предписывают порядок престолонаследия, устанавливают прерогативы высшей власти, определяют форму законодательных собраний и способ их избрания[108].

Конституции могут быть различны по своему характеру, по предоставляемым ими различным правам той или иной части государственной власти; конституция сама по себе не есть нечто отвлеченное, не соответствующее духу народа — иначе она будет безжизненна и волей-неволей должна быть изменена — она есть зафиксированный план государственной жизни и постольку индивидуальна, поскольку индивидуален и своеобразен тот народ и государство, для которых она существует. Известные конституционные гарантии (о которых в некоторых конституциях нет иногда прямого указания) являются следствием настоящего культурного состояния государства. Но ведь культуры различны, различно и миропонимание народов, а поэтому было бы ошибочно иметь шаблон конституции, нормальный ее устав. Психология народного понимания — вот лучшее основание конституционных принципов государства. Мы были бы вполне правы, называя действовавшие до 23 апреля 1906 года основные законы, несмотря на известную неопределенность их норм, законами конституционными — как определявшими порядок преемства Верховной власти, издания законов, действия Верховного управления, отношение Церкви и государства и так далее; тем менее мы можем отказать новым основным законам в имени конституционных, так как они охватывают и определяют более широкий круг отношений государства к подданным и известных прав граждан, установленных Высочайшими манифестами.

Конституции, как изложение принятых в жизни основных государственных начал, в отношении к своим изменениям делятся на неподвижные и гибкие. К разряду первых относятся те, изменение которых сопряжено со значительными трудностями, как, например, в Соединенных Штатах Северной Америки, где требуется весьма сложный процесс для изменения или дополнения действующей конституции 17 сентября 1787 года. Гибкими же называются те, изменение которых не сопряжено с особыми порядками пересмотра. Так, например, существующая законодательная практика в Англии не делает различия между простыми и основными законами, равным образом и некоторые писаные конституции, как, например, испанская и итальянская, не признают особого порядка отмены, изменения и дополнения конституции. По некоторым конституциям, основные законы поставлены в привилегированное по сравнению с прочими законами положение и изменение их может последовать лишь в особом, несколько видоизмененном законодательном порядке, например, этого требует французская конституция, изменение которой рассматривается в особом учреждении — Национальном собрании, представляющем собой соединенное заседание Сената и Палаты депутатов, иногда вопросы об изменении конституции должны обсуждаться в последующих сессиях и в законодательных органах нового состава. Наша конституция занимает в данном случае среднее положение[109]; не отличаясь, с одной стороны, в пересмотре от общего законодательного порядка, она приближается, таким об-

разом, к разряду гибких конституций, но с другой — принадлежащая исключительно (статьи 8 и 107 основных законов) Государю Императору инициатива пересмотра русской конституции обеспечивает ей известную неподвижность, а вместе с тем и гарантию против возникающих часто в странах с гибкими конституциями требований изменения основных законов со стороны отдельных партий или некоторой части общества. Пример такого рода положения основных законов в конституционной практике не может считаться единичным, подобие этого мы встречаем, например, в баварской конституции 1818 года, заключающей в себе глубокие следы влияния французской хартии 1814 года, копировавшей в свою очередь английские принципы. Но в то время, как ни хартия 1814 года, ни созданная одновременно по ее примеру баденская конституция не содержат пункта о специальной королевской законодательной инициативе в области основных законов, баварская конституция постановляет (отд. X п. 7), что изменения и дополнения конституции могут последовать лишь с согласия сословных чинов, но предложения о пересмотре принадлежат одному королю, что, впрочем, изменено ныне в смысле предоставления права инициативы в этом отношении и сословным чинам. Принцип исключительной инициативы монарха по нашей конституции в области пересмотра действующих основных законов является естественным следствием принадлежности самодержавной власти учредительных прав, почему вполне естественно должно было и явиться такое положение, что тот, кто являлся учредителем, тот лишь и может возбудить вопрос об изменении этого учреждения, то есть, говоря иными словами, в этом отношении допущена гражданско-правовая точка зрения; вместе с тем тут можно видеть еще и существующее издавна общее требование наших законов — изъявление Высочайшего соизволения на возбуждение того или иного законодательного вопроса.

Подходя ближе к рассмотрению основ нашей государственной власти в той ее форме, в которой она представляется по основным законам, нельзя сразу не видеть, что принцип Монтескье разделения властей, столь существенный для каждой конституции, не мог не получить себе выражения и в наших основных законах после ясно установленного у нас разграничения актов законодательства от актов управления. Правда, прежние основные законы не устанавливали точно деления на три вида власти, но следует помнить, что в законах, в общем их собрании и своде, и в тех из них. которыми определяется действие учреждений, созданных при Александре I, носится дух Сперанского и его мысли о последовательном образовании установлений в иерархическом порядке со строгим разделением властей исполнительной, законодательной и судебной. В своде прежних основных законов мы видим, что власть законодательная принадлежит власти самодержавной (статья 47). В учреждении министерств читаем (статья 152): «В порядке государственных сил министерства представляют установление, посредством коего Верховная власть действует на все части управления»; там же в статье 178 говорится, что власть судебная во всем ее пространстве принадлежит Сенату и местам судебным[110].

Таким образом, и в принципе, и на практике разделение властей не было чуждо нашему строю в XIX веке. Однако установление точного разграничения понятий закона и административного распоряжения н реформы в этом направлении в 1905-1906 годах привели к установлению в основных законах более точного и ясного деления властей. Сперанский хорошо понимал, как гармони- ровалось у нас это разделение властей: «Государь, соединяющий в особе своей псе роды сил, единый законодатель, судья и исполнитель своих законов — вот в чем состоит на первый взгляд вся конституция сего государства». Наша конституция 23 апреля подчеркнула это объединение «всех стихий державного права* в особе Государя, выделив вместе с тем каждую в отдельности и указав более точный порядок ее деятельности. Всматриваясь в каждую из отдельных властей, составляющих вместе одну суверенную государственную власть, мы, следуя тексту основных законов, приходим к установлению у нас наличия не трех властей, а четырех: законодательной, власти управления, судебной и самодержавной. Мы будем ниже говорить подробнее о каждой из них, и особенно о последней, являющейся не исключительным свойством законодательной власти, как на это обыкновенно указывают, а особым видом государственной власти. Там же мы войдем в обсуждение общего вопроса о существовании четвертой конституционной власти и о тех необходимостях, которые обусловливают существование этой независимой власти, равно как и.о той особой форме, в которой эта власть существует в России. Такое основание к рассмотрению самодержавной власти отдельно от остальных зиждется, прежде всего, на точном смысле статьи 4 основных законов, говорящей, что «Императору Всероссийскому принадлежит Верховная самодержавная власть». Такое категорическое определение закона нисколько не связано со статьей 7 этих же законов, гласящей, что Государь Император осуществляет законодательную власть в единении с Государственным Советом и Государственной Думой, указывает на отделение понятий этой власти от законодательной. Присвоение по статье 6 той же самодержавной власти Государыне Императрице, в случае восшествия на престол, еще раз подтверждает особый вид этой власти, как это же делает и статья 65, в которой упоминается о действии самодержавной власти в области церковного управления.

Реформы 1905—1906 годов не обратили русского Императора в формального представителя государства, каковым, например, объявляет статья 5 болгарской конституции или статья 12 прежней португальской своего монарха. Тысячелетняя история государств, связанная с личностями князей, царей и императоров, из которых каждый был своей эпохой, не могла моментально изменить своих принципов. Наш строй, зиждившийся на одном монархе и подкрепленный ныне народным представительством, не проявлявшем активной деятельности более 200 лет, со времен московских царей, неудачно восстановляемом в XVIII веке и теоретически проповедуемом в течение всего XIX века, не может без нарушения прочности государственного здания отказаться сразу от той Верховной власти, в которой веками воплощалась Русь, в которой объединялась великая Империя без различия классов и национальностей, — власти русского самодержца, который, как говорил в своей известной речи 6 июня 1905 года пред Государем Императором профессор С. Н. Трубецкой, «не царь дворян, не царь крестьян или купцов, не царь сословий, — а царь всея Руси». Такая власть, стоящая выше каких бы то ни было классовых, сословных и фанатично-религиозных интересов, власть, руководимая в своих движениях целесообразностью и моральным чувством, не может не существовать в разноплеменном государстве как охранительница целости политического общества.

Вот почему вполне правильно и резонно наша конституция признает существование самодержавной власти как национальную, бытовую, выработанную историей власть, но вместе с тем едва ли правы те, которые отвергают существование у нас конституции только потому, что наши основные законы говорят о существовании у нас особой, неизвестной другим конституциям, самодержавной власти. Наша конституция вылилась в несколько своеобразную форму, но эта своеобразность, отличие от западных форм не есть недостаток основных начал государственного строя, да и неужели развитие могущества и благосостояния государства и его жителей зависит от одной лишь внешней шаблонной формы! На совещании земских деятелей 6-8 ноября 1904 года, указавшем на желательность созыва народных представителей, было высказано два мнения, из которых одно принадлежало партии Д. Н. Шипова"5, признававшей, что «народное представительство, не составляя противоречия идей самодержавия... не должно иметь характера парламентарного»...

Этот взгляд, проникнутый национальной точкой зрения, был развит в записке Д. Н. Шипова[111], составленной им совместно с другими известными земскими деятелями в тот момент, когда реформы не облекались еще в определенную форму. Вот что говорят национальные конституционалисты по адресу конституционалистов космополитических: «Нам кажется, что громадное число лиц в России сливалось с партией (конституционалистов) не по своим положительным идеалам, а по своему отрицательному отношению к осужденному теперь самим правительством бюрократическому строю... Воззрения этой партии опираются на два неверных положения: I) на признании, что политическое творчество человечества иссякло и что поэтому, раз мы хотим отрешиться от господствовавшего у нас бюрократического строя, тем самым мы, следовательно, переходим к конституционному — западноевропейского образца, как будто доказано уже, что всякое дальнейшее политическое творчество кончилось, и ничего, кроме западного парламентаризма, ни один народ для себя создать не может; 2) на признании, что условия как прошлого, так и настоящего России не имеют в себе коренных различий от западной Европы». Этот же взгляд на самостоятельность развития конституционных основ нашего современного строя мы видим и в указанном нами сочинении Шлезингера. Вообще, мы не можем тут не отметить, что в то время, как иностранные юристы подчеркивают наличие особенностей и своеобразностей в современной русской конституции и объявляют их (как это делает, например, Palme в подстрочных комментариях к каждой отдельной статье наших основных законов), наши стремятся указывать на несовершенство и бедность наших конституционных определений, по сравнению с теорией и принципами различных конституций, хотя некоторые из них, как, например, Лазаревский*, все-таки не могут отрицать необходимости для русского государственного права пользования историко-догматическим методом.

Признавая, таким образом, сохранение известных основ национального строя в нашей конституции, нельзя, однако, отрицать вместе с тем и известного сходства ее в некоторых отношениях с общим типом западных конституций, что мы увидим ниже из рассмотрения каждой отдельной отрасли единой государственной власти, о которой говорят статьи наших основных законов.

<< | >>
Источник: Н. А. Захаров. Система русской государственной власти. — М.: Москва 2002. — 400 с (Пути русского имперского сознания).. 2002

Еще по теме Изложив основные моменты истории нашего строя, учения о нем, мы должны обратиться к ближайшему рассмотрению современного положения государственной власти и действия ее в том виде, в котором она представляется согласно существующим основным законам.:

  1. В современной науке существует множество различных определе­ний социального государства, в которых отражены его сущность, назна­чение. основные черты
  2. Согласност. 3 Федерального закона от 29.12.2014 N 476-ФЗ внесены изменения в ст. ст. 195 - 197 УК РФ, которые в разных редакциях действуют с 1997 года
  3. Основные моменты истории советского банкового законодатель­ства.
  4. Рассмотрев те три государственные власти, которые, по мнению правоверных юристов, составляют основу государственной жизни, мы не можем не указать снова на то, что последняя всегда должна носить на себе индивидуальный характер.
  5. Если рассматривать педагогику, как движущую общественную силу, выполняющую определённый социальный заказ, то необходимо выделить основные цели, которые она решает.
  6. Приступая к рассмотрению каждой отдельной части нашей государственной власти, мы скажем, прежде всего, несколько слов о судебной власти, вопрос о которой достаточно ясен и не может давать оснований к особым толкованиям.
  7. Тема 3. ОСНОВЫ КОНСТИТУЦИОННОГО СТРОЯ, НАРОДОВЛАСТИЯ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ 3.1. Конституция РФ - основной закон государства
  8. ГлаВа 1. ОснОВные пОлОжения учения О кОндикции и неОснОВательнОм ОбОГащении В римскОм частнОм праВе
  9. 5.1. Основные религиозные системы: история и их положения
  10. § 3. Понятие и основные свойства государственной власти
  11. ГЛАВА I. ИСТОРИЯ И ОСНОВНЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПОЛОЖЕНИЯ ЕВРАЗИЙСТВА
  12. § 1. ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОНВЕНЦИИ О ЗАЩИТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВНЫХ СВОБОД
  13. 5. Какая стоимость основных фондов определяется затратами общественного труда в момент их создания (затраты на изготовление или приобретение основных фондов, на их транспортировку
  14. Основные теории образования государственной власти
  15. Актуальным представляется вопрос о том, какими средствами правового регулирования в действующем законодательстве могут устанавливаться ограничения оборотоспособности земельных участков.
  16. § 4. Государственная власть: основные особенности и виды*
  17. § 3. Основные подходы к пониманию государственной власти
  18. Подберите понятие к данному определению: «Общее правило поведения людей, представляющее собой образец, эталон, масштаб, которым они должны руководствоваться».
  19. Ордонанс, объявляющий, какие именно преступления, в нем указанные, а не иные, должны признаваться государственной изменой в пределах Англии, Шотландии и Ирландии и владений, им принадлежащих, от 19 января 1654 г.