<<
>>

§1. Понятие преступности

Преступность - центральное понятие криминологии. Но, как нередко бывает в науке, - наименее ясное и определенное.

Зарубежные криминологи уходят от определения этого понятия, ограничиваясь описанием преступления как поведенческого акта, нарушающего уголовно-правовой запрет («behavior which is prohibited by the criminal code»), или же констатируют три основных подхода к пониманию преступности (преступления): легалистский (преступно то, что запрещено законом), социальной реакции (преступно то, что осуждается обществом, государством, за что назначается наказание) и критический (не согласный с двумя названными)[56].

Вот некоторые из «интегративных» определений: «Преступления - такие акты, которые юридически осуждены государством и считаются заслуживающими наказания и контроля»[57]. Еще одно: «Преступления - как всякое поведение и действия, для которых общество предусматривает формально санкционированное наказание»[58]. И еще: «Преступление - акт нарушения моральных правил, определенных в уголовном законе»[59]

Кроме того, в современной криминологии подчеркивается неопределенность и многозначность понятия «преступление». Так, преступление может рассматриваться как: форма нормального поведения; нарушение поведенческих норм; нарушение уголовного закона; форма девиантного поведения; поведение, определяемое законом; всеми осуждаемое поведение; идеологическое осуждение; нарушение прав человека; социальный вред; форма неравенства; ограничение возможности инакодействия; историческое изобретение; социальный конструкт[60].

В отечественной литературе долгие годы господствовало понимание преступности как «исторически преходящего социально-правового явления классового общества, представляющего собой совокупность всех преступлений, совершенных на определенной территории за определенный период времени»[61]. В таком определении все вызывает сомнения: и «преходящий» характер преступности, и привязанность к классовому обществу, и определение социального явления через совокупность индивидуальных поведенческих актов (нельзя определять туберкулез, как «совокупность больных туберкулезом на определенной территории за определенный период времени»...). За последние годы появились более корректные подходы: «преступность - отрицательное социально-правовое явление, существующее в человеческом обществе, имеющее свои закономерности, количественные и качественные характеристики, влекущие негативные для общества и людей последствия, и требующее специфических государственных и общественных мер контроля за ней»[62]. В целом это вполне приемлемое определение, если бы не одно «но»: попробуйте подставить в это определение вместо слова «преступность» слова «пьянство», или «наркотизм», или «коррупция»... Поставили? Подходит? Но тогда такое определение не специфично именно для преступности.

Более социологичны определения представителей ленинградской - санкт-петербургской криминологической школы: «Преступность - это момент, состояние социального организма. Преступность как социальное явление представляет собой одну из характеристик общества, один из параметров, отражающих состояние социального организма»[63]. И: «свойство человека, социального института, общества отдельной страны, глобального общества воспроизводить множество опасных для окружающих людей деяний, проявляющееся во взаимосвязи преступлений и их причин, поддающееся количественной интерпретации и предопределяющее введение уголовно-правовых запретов»[64].

Однако, как мне кажется, и в названных определениях, правильно отражающих социальную природу преступности, отсутствует указание на ее специфичность.

Вполне оригинально и достаточно корректно определение, предложенное А.И. Долговой: «Преступность - это социальное явление, заключающееся в решении частью населения своих проблем с виновным нарушением уголовного запрета»[65].

Случайно ли ни отечественные, ни зарубежные криминологи не «додумались» до «правильного» определения главного предмета своих исследований? Конечно же, нет. Преступность - сложное социальное явление, не имеющее «естественных» границ (в отличие, например, от наркотизма, пьянства, самоубийств) и определяемое с помощью двух разнопорядковых критериев: 1) общественной опасности, реального вреда и 2) предусмотренности уголовным законом (nullum crimen sine lege - нет преступлений без указания о том в законе). Порассуждаем на эту тему.

Очевидно, что в различных странах и в разное время существенно различен круг деяний, признаваемых преступными. То, что в одной стране - преступление, в другой не признается таковым. То, что преступным было вчера (например, добровольное мужеложство - ст. 121 УК РСФСР 1960 г., бродяжничество, попрошайничество, ведение паразитического образа жизни - ст. 209 УК РСФСР) - непреступно (декриминализировано) сегодня, и наоборот (лжепредпринимательство - ст. 173 УК РФ 1996 г., фиктивное банкротство - ст. 197 УК РФ).

В реальной действительности нет объекта, который был бы «преступностью» (или «преступлением») по своим внутренним, имманентным свойствам, sui generis, per se. Преступление и преступность - понятия релятивные (относительные), конвенциональные («договорные»: как «договорятся» законодатели), они суть - социальные конструкты, лишь отчасти отражающие некоторые социальные реалии: некоторые люди убивают других, некоторые завладевают вещами других, некоторые обманывают других и т.п. Но ведь те же самые по содержанию действия могут не признаваться преступлениями: убийство врага на войне, убийство по приговору (смертная казнь), завладение вещами другого по решению суда, обман государством своих граждан и т.п.

Осознание того, что многие привычные общественные явления ни что иное как конструкции, более или менее искусственные, «построенные» обществом, сложилось в социальных науках лишь во второй половине ХХ столетия[66]. «Рядовые люди в разных обществах считают само собой разумеющимися совершенно различные «реальности»»[67].

Есть два подхода в социальных науках: (1) объективистский (социальные феномены и соответствующие социальные проблемы - преступность, наркотизм, проституция, коррупция и др. - существуют объективно, составляют онтологическую реальность) и (2) интеракционистский (социальные проблемы конструируются обществом - властью, общественным мнением, СМИ)[68].

«Внутри» интеракционистского (=конструктивистского, конструкционистского) подхода существуют два направления. Согласно одному (строгому, феноменологическому), в обществе имеется нечто («предполагаемое», всего лишь предположительно существующее[69]) - люди убивают друг друга, воруют друг у друга, потребляют наркотики, кончают жизнь самоубийством, но это становится проблемой в результате конструирования этого как проблемы. Как верно заметил В.А. Ядов[70], конструктивисты-радикалы мыслят в соответствии с «теоремой Томаса»: «Если ситуация определяется как реальная, то она реальна по своим последствиям»[71]. Согласно другому направлению, мягкому (контекстуальный конструкционизм), конструируется проблема с учетом социальных условий. «Каждая социальная проблема состоит из объективного условия и субъективного определения... Социальные проблемы - это то, что люди считают социальными проблемами»[72].

Я полагаю, что конструируются (определяются индикаторы, признаки, границы) как сами социальные феномены («преступность», «наркотизм», «проституция», «терроризм», «коррупция» и др.), так и результат их осознания как проблемы («проблематизация» феномена). Так, в СССР были такие явления, как торговля и потребление наркотиков («наркотизм» как конструкт), и проституция (конструкт «проституция»), и весьма развитая коррупция (конструкт «коррупция»), но по идеологическим причинам их как бы не было, они были якобы только в «капиталистическом обществе». Следовательно, ни проституция, ни наркотизм, ни коррупция не были проблемами в СССР, что усвоило общество вслед за государством и его пропагандой. Эти феномены-конструкты не были проблематизированы. И так - вплоть до реально-анекдотического: «У нас секса нет!». С другой стороны, теперь «Нам непрерывно навязывают многообразные конструкции российской действительности, равно как и образы врага»[73].

Необходимо отметить, что конструктивистский подход (парадигма), равно как понятие «конструктивизм», распространены в различных сферах человеческой жизнедеятельности и ее понимания - от философии (гносеологии, эпистемологии) до искусства. И понимается «конструктивизм» по-разному в философии (теории познания), математике, социальных науках, искусстве, архитектуре[74].

В философии «главная мысль подхода, который сегодня именуется эпистемологическим конструктивизмом, - тезис о том, что реальность, с которой имеет дело познание (как научное, так и обыденное), и в которой мы живем, - это не что иное, как конструкция самого субъекта - иногда сознательная, но чаще всего неосознаваемая. Никакой другой реальности, действительности, помимо конструируемой субъектом... нет и быть не может»[75]. И еще, с точки зрения Х. фон Фёрсте- ра: «То, что мы называем объективностью, реальностью - не что иное, как наша конструкция, которая в принципиальном отношении не отличается от иллюзии»[76]. Оговоримся. С нашей точки зрения, объективная реальность, безусловно, существует. Мы в ней пребываем всю жизнь. Она существует и до и после нашей жизни. Другое дело, как она нам видится, как мы ее оцениваем, как реагируем на нее. Мы постоянно натыкаемся на объективную реальность, как на конструкты: «родители», «школа», «любовь», «измена», «семья», «армия», «спорт» и т.д., и т.п.

В нашем - криминологическом - случае, субъект конструирования это - власть, режим, законодатель, «общество». Подозреваю, что в обществе, с точки зрения самого общества, действительно «нет и быть не может» иной реальности, кроме конструктов - общественных (социальных) творений. Да и «само понятие общества есть, таким образом, социальный конструкт, происхождение которого нельзя объяснить никак иначе, чем из самого себя»[77].

Вообще «социальные феномены конституируются (то есть становятся объектами, превращаясь в нечто «реальное») посредством интерпретирующей деятельности членов общества. Социальное отклонение являет собой пример выработки социального порядка в ходе интерпретации»[78].

Любопытное наблюдение встречается у Т. Кампанеллы. В «Городе Солнца» (1623) Томмазо Кампанеллы (1568-1639) нет частной собственности, все равны, все имеют возможность самореализации. «Поэтому, так как нельзя среди них (жителей Города Солнца - Я.Г.) встретить ни разбоя, ни коварных убийств, ни насилий, ни кровосмешения, ни блуда, ни прочих преступлений, в которых обвиняем друг друга мы, - они преследуют у себя неблагодарность, злобу, отказ в должном уважении друг к другу, леность, уныние, гневливость, шутовство, ложь, которая для них ненавистнее чумы. И виновные лишаются в наказание либо общей трапезы, либо общения с женщинами, либо других почетных преимуществ на такой срок, какой судья найдет нужным для искупления проступка»[79] Итак, в «переводе» на язык современной криминологии: ое- деленные социально-экономические условия позволяют избавиться от деяний, ныне признаваемых преступными, но тогда общество конструирует новый набор проступков, подлежащих наказанию; при этом меры «наказания» достаточно либеральны и не связаны ни с отнятием жизни, ни с лишением свободы. Впрочем, утопия она и есть утопия...

Преступление не является чем-то естественным по своей природе, а суть социальный конструкт, и по мнению Бенедикта Спинозы (1632-1677). «В естественном состоянии нет ничего, что было бы добром или злом по общему признанию. В естественном состоянии нельзя представить себе преступления; оно возможно только в состоянии гражданском, где по общему согласию определяется, что хорошо и что дурно, и где каждый должен повиноваться государству. Таким образом, преступление есть не что иное, как неповиновение, наказываемое вследствие этого только по праву государственному; наоборот, повиновение ставится гражданину в заслугу»[80].

Если сегодня конструктивизм в девиантологии и криминологии завоевывает все больше сторонников, то уже П. Сорокин пишет: «Нет ни одного акта, который бы по самому своему содержанию был уголовным правонарушением; и акты убийства и спасения, правды и лжи, кражи и дарения, вражды и любви, половой разнузданности и воздержания и т.д. - все эти акты могли быть и были и преступлением и не преступлением в различных кодексах в зависимости от того, кто их совершал, против кого они совершались, при каких условиях они происходили. Поэтому причислять те или иные акты по самому их содержанию к уголовным правонарушениям... задача безнадежная...»[81].

И хотя применительно к нашему предмету такое осознание было присуще еще Древнему Риму (ex senatusconsultis et plebiscitis crimina exercentur - преступления возникают из сенатских и народных решений), однако в современной криминологии признание преступности социальной конструкцией наступило сравнительно поздно, хотя сегодня разделяется большинством зарубежных криминологов[82]. Это четко формулируют германские криминологи Х. Хесс и С. Шеерер[83]: преступность не онтологическое явление, а мыслительная конструкция, имеющая исторический и изменчивый характер. Преступность почти полностью конструируется контролирующими институтами, которые устанавливают нормы и приписывают поступкам определенные значения. Преступность - социальный и языковый конструкт.

Об этом же пишет голландский криминолог Л. Хулсман: «Преступление не онтологическая реальность... Преступление не объект, но продукт криминальной политики. Криминализация есть один из многих путей конструирования социальной реальности»[84].

Н. Кристи (Норвегия) останавливается на том, что преступность не имеет естественных природных границ. Она суть продукт культурных, социальных и ментальных процессов.[85] А отсюда казалось бы парадоксальный вывод: «Преступность не существует» (Crime does not exist)[86].

Каковы же основные положения конструктивистских представлений о преступлении, преступности и криминологии?[87]

Во-первых, «преступление не онтологическая реальность» (с.11 вышеназванной книги Hilliard P., Pantazis Ch., Tombs S., Gordon D.).

Во-вторых, «криминология увековечивает миф о преступности» (с.11 той же книги).

В-третьих, ««преступность» включает много мелких проступков» (с.12). Дело в том, что «преступление» - это всегда очень серьезное деяние, причиняющее значительный вред. Между тем уголовный закон включает множество незначительных проступков, но их субъекты подвергаются последствиям признания их проступков «преступлением». В современной России многие из таких проступков криминализируются законодателем (Госдумой), превращая каждого жителя страны в потенциального, а то и реального «преступника». Это, с моей точки зрения, относится и к «пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений», и к «оскорблению религиозных чувств верующих» (я - атеист, заявляю, что никакого бога нет; это «оскорбляет чувства верующих»; меня надо осуждать и лишать свободы?), и т.п.

В-четвертых, ««преступность» исключает (не включает - Я.Г.) многие серьезные деяния, причиняющие тяжелый вред» (с.13). В качестве примера авторы приводят многочисленные корпоративные преступления, домашнее насилие, преступления полиции и т.п., которые оказываются de jure или de- facto вне уголовной ответственности.

В-пятых, «сконструированность «преступлений»» (с.14). Отсутствие четких (онтологических!) критериев того, что же по своему содержанию является «преступлением», приводит к тому, что оно оказывается всего-навсего «конструктом», более или менее искусственным.

В-шестых, «криминализация и наказание причиняют боль» (с.15). Это известное положение Нильса Кристи (мы еще не раз будем возвращаться к этому имени - известному норвежскому профессору - гуманисту) о том, что уголовное правосудие есть процесс причинения боли, и пользоваться этим необходимо лишь в крайних случаях.

В-седьмых, ««контроль над преступностью» не эффективен» (с.16). Проблеме социального контроля над преступностью посвящена ч. IV монографии, и мы подробно будем рассматривать эту проблему.

В-восьмых, «легитимизация «преступности» ведет к экспансии контроля над преступностью» (с.17). Смысл этого тезиса состоит в том, что все большая криминализация различных деяний (признание их преступными) и нагнетаемый популистскими политиками и СМИ «страх перед преступностью» приводят ко все большей репрессивности полиции и уголовной юстиции, расширению их деятельности, нередко за счет ограничения прав человека, ко все большему вовлечению людей в жернова уголовной юстиции, к росту тюремного населения, к «призонизации» («отюрьмовлению») поведения и сознания масс населения. И об этом мы подробнее поговорим в ч. IV книги.

Наконец, в-девятых, ««преступность» служит поддержанию (сохранению) властных отношений» (с.17). Так, уголовное право ведет к сохранению коллективной безответственности в коридорах власти при пренебрежении к индивидуальным поступкам и поведению «улицы». Это увековечивает такие структурные детерминанты нежелательного поведения, как бедность, социальная депривация (неравенство доступа к социальным благам; психологический дискомфорт, вызванный пониманием этого), огромное неравенство между богатыми и бедными. При этом растет заинтересованность «индустрии контроля над преступностью» в криминализации деяний. Политики используют «преступность» в целях мобилизации электората для поддержки своих партий. В целом «преступность» способствует сохранению властных отношений.

Подробно обосновывается понимание преступности и преступления как социальных конструктов, а также рассматривается процесс такого конструирования в Оксфордском справочнике (руководстве) по криминологии[88].

Итак, «термин преступление есть ярлык (label), который мы применяем к поведению, нарушающему закон. Ключевой пункт - это порождение преступлений уголовным законом, который создан людьми. Преступление как таковое не существует в природе; это выдумка (invention) людей»[89].

Как происходит конструирование одной из современных (начиная с середины 80-х гг. ХХ в.) разновидностей преступности - «преступлений ненависти» («Hate crimes»), т.е. преступных посягательств против «ненавистных» меньшинств (афро-, испано-, арабо- и азиатоамериканцев, евреев, геев и лесбиянок и т.п.), показано в книге американских криминологов[90]. В этом конструировании (««Hate crime» is a social construct») принимают участие СМИ и политики, ученые и ФБР. Роль политического режима в конструировании преступности и иных социальных девиаций показана в одной из моих работ[91]. А участие СМИ в конструировании преступности и иных девиантных проявлений рассмотрена в монографии И.Г. Ясавеева[92].

С моей точки зрения, вся жизнь человека есть не что иное, как онтологически нерасчлененная деятельность по удовлетворению своих потребностей. Я устал и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю «Marlboro», или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной... Для меня все это лишь средства снять усталость, взбодриться. И почему первые четыре способа социально допустимы, а два последних «девиантны», а то и преступны, наказуемы - есть результат социальной конструкции, договоренности законодателей «здесь и сейчас» (ибо бокал вина запрещен в мусульманских странах, марихуана разрешена в Нидерландах, Чехии, некоторых штатах США, курение табака было запрещено в Испании во времена Колумба под страхом смерти и т.д.). Иначе говоря, жизнедеятельность человека - пламя, огонь, некоторые языки которого признаются - обоснованно или не очень - опасными для других, а потому «тушатся» обществом (в случае морального осуждения) или государством (при нарушении правовых запретов).

Но тогда основными вопросами криминологии окажутся:

1. Какие потребности существуют у современных людей?

2. Какие легальные возможности удовлетворения потребностей предоставляет современное общество современным людям?

3. Какие средства и способы удовлетворения потребностей признаются современным государством недопустимыми, в том числе - преступными, и почему?

Как заметил в 1983 г. В. Коган, «преступление, независимо от его вида, образуется соединением побуждения, которое само по себе непреступно, с операцией, которая сама по себе непреступна, если такое соединение причиняет вред либо создает угрозу объектам, поставленным в связи с их социальной ценностью под уголовно-правовую охрану, и при этом запрещено уголовным правом»[93].

Сказанное не означает, что социальное конструирование вообще, преступности в частности, совершенно произ- вольно[94]. Общество «конструирует» свои элементы на основе некоторых онтологических, бытийных реалий. Так, реальностью является то, что некоторые виды человеческой жизнедеятельности причиняют определенный вред, наносят ущерб, а потому негативно воспринимаются и оцениваются другими людьми, обществом. Но реально и другое: некоторые виды криминализированных (признаваемых преступными в силу уголовного закона) деяний не причиняют вреда другим, или причиняют вред незначительный, а потому криминализированы без достаточных онтологических оснований. Это, в частности, так называемые «преступления без жертв», к числу которых автор этого термина Э. Шур относит потребление наркотиков, добровольный гомосексуализм, занятие проституцией, производство врачом аборта[95]. А какие реальные обстоятельства стоят за действиями современной российской Госдумы - «безумного принтера», печатающего все новые и новые уголовно-правовые запреты и превращающие каждого жителя страны в потенциального преступника?

Канадский криминолог John Hagan рассматривает преступления и девиации как «континуум (протяженность) вариаций» («continuosus variable»). Он, на основании опроса, попытался проранжировать степень воспринимаемой населением опасности, тяжести различных видов «отклонений» и получил шкалу от «прогулов 16-летних школьников» (0,2 балла) и «бродяжничества» (0,3 балла) до «изнасилования» (52,8 балла) и «закладывания бомбы в общественное здание, в результате взрыва которой погибло 20 человек» (72,1 балла)[96]. Сколько баллов «достаточно», чтобы признать отклонение преступлением?..

О том, что законодатель грешит расширительным толкованием вреда, заслуживающего криминализации, свидетельствует тот факт, что, согласно букве уголовного закона большинства современных государств, включая Россию, 100% взрослого населения - уголовные преступники (кто, например, в России ни разу не оскорбил кого либо - ст.130 УК РФ, или не ударил кого либо, причинив физическую боль - ст.116 УК РФ, или не уклонился от уплаты налога - ст.198 УК РФ и т.п.? Я уже не говорю о вновь испеченных Госдумой законов об уголовно-правовом запрете «оскорбления религиозных чувств верующих» и «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений»...). Но и в других странах ситуация не лучше. Так, по результатам нескольких опросов населения в США, от 91% до 100% респондентов подтвердили, что им приходилось совершать то, что уголовный закон признает преступлением (данные Уоллерстайна и Уайля, Мартина и Фицпатрика, Порт- фельда, и др.).

Постмодернизм в криминологии не без основания рассматривает преступность как порождение власти в целях ограничения иных, не принадлежащих власти, индивидов в их стремлении преодолеть социальное неравенство, вести себя иначе, чем предписывает власть.

Ясно, что правовые (в том числе - уголовно-правовые) нормы и их реализация (что не всегда одно и то же) непосредственно зависят от политического режима42. Рассмотрим это на примере трансформации политического режима в советском государстве.

После октября 1917 г. новая российская власть, для утверждения которой немало сделала демократическая, революционно настроенная студенческая молодежь и интеллигенция, пыталась какое-то время сохранить имидж прогрессивности, либерализма, демократичности. В Руководящих началах 1919 г. и в первом Уголовном кодексе (УК) 1922 г. наказание признавалось мерой «оборонительной», санкции были не очень строгие, в УК РСФСР 1926 г. термин наказание был заменен «мерами социальной защиты». Тюрьмы пытались заменить трудовыми лагерями (что творилось нередко на практике - другое дело). Руководство страны и его идеологическое обеспечение на первых порах отнеслись либерально-аболиционистски к тому, что позднее, при сталинском тоталитарном режиме, трактовалось как явления чуждые и враждебные советскому народу. Так, в 20-е годы вполне терпимо воспринимали проституцию. Меры социального контроля сводились в основном к попыткам реабилитации женщин, вовлекаемых в сексуальную коммерцию, путем привлечения их к труду и повышения образовательного и профессионального уровня. В декабре 1917 г. была отменена уголовная ответственность за гомосексуальную связь, не предусматривалась уголовная [97] ответственность за гомосексуализм и в Уголовных кодексах 1922 и 1926 гг. В первом издании Большой Советской Энциклопедии (БСЭ) 1930 г. говорилось: «Понимая неправильность развития гомосексуалиста, общество не возлагает и не может возлагать вину... на носителей этих особенностей... Наше общество... создает все необходимые условия к тому, чтобы жизненные столкновения гомосексуалистов были возможно безболезненнее»[98]. До мая 1928 г. не было запрета на оборот наркотиков. Фактически существовало индифферентное отношение к наркопотреблению и наркотизму как социальному явлению.

С постепенным утверждением в стране тоталитарного режима принципиально меняется отношение ко всем «пережиткам капитализма», «чуждым советскому народу». В 30-е годы сворачивается система социальной реабилитации женщин, занимавшихся проституцией, на смену приходит репрессивная политика по отношению к ним. Резко меняется отношение к гомосексуализму. В 1934 г. вводится уголовная ответственность за мужской гомосексуализм - мужеложство (с наказанием в виде лишения свободы на срок от 3 до 8 лет). В 1936 г. народный комиссар юстиции РСФСР Н. Крыленко сравнил гомосексуалистов с фашистами и иными врагами большевистского строя (напомним, что в гитлеровской фашистской Германии гомосексуалистов уничтожали физически). Во втором издании БСЭ мы можем прочитать: «В советском обществе с его здоровой нравственностью гомосексуализм как половое извращение считается позорным и преступным. В буржуазных странах, где гомосексуализм представляет собой выражение морального разложения правящих классов, гомосексуализм фактически ненаказуем»[99]. В 1934 г. устанавливается уголовная ответственность за посевы опийного мака и индийской конопли. Из приведенных примеров наглядно видно, как режим конструирует различные виды девиантности и преступности. Или - создает «козлов отпущения», на которых так удобно списывать просчеты и неудачи собственной социальной политики (о преступниках как «козлах отпущения» см. подробнее книгу А.М. Яковлева «Теория криминологии и социальная практика»[100]).

Объективная сложность логического определения преступности и состоит, очевидно, в том, что она «конструируется» по двум разным основаниям, лежащим в разных плоскостях: реальный (онтологический, объективный) вред и - «указание о том в законе», криминализированность, которая всегда является результатом субъективной воли законодателя. На это обстоятельство обратил внимание В.Е. Жеребкин еще в 1976 г. Он заметил, что одни признаки понятия «преступление» являются материальными, субстанциальными (общественная опасность или, более корректно - вред), тогда как другие - формальны, несубстанциальны (противоправность, указание в уголовном законе). Сам В.Е. Жеребкин так определяет эти два признака: «Материальный признак - это такой признак, который присущ предмету как таковому, является субстанциальным, имманентным его свойством. Это признак объективный, существующий независимо от субъекта познания (законодателя) и до него.

Формальный признак - это признак не субстанциальный, он не принадлежит предмету действительности, не является его имманентным свойством. Этим признаком реальный предмет наделяется субъектом познания (законодателем)»[101]. Однако отечественные криминологи, кажется, прошли мимо этих рассуждений.

Исходя из представлений о преступности как частном случае девиантности, нами под преступностью понимается относительно распространенное (массовое), статистически устойчивое социальное явление, разновидность (одна из форм) девиантности, определяемая законодателем в уголовном законе[102]. Аналогичное определение преступлений было предложено Джоном Хаганом: «вид девиаций, который состоит в таких отклонениях от социальных норм, которые запрещены уголовным законом»[103]. Разумеется, наше определение тоже «хромает», носит рабочий характер и не претендует на «правильность».

К сожалению, эта ясная позиция, не будучи понята, подвергается иногда огульной критике. Так, в учебнике под редакцией Н.Ф. Кузнецовой утверждается, что в зарубежной криминологии, а также в трудах Я.И. Гилинского и Д.А. Шестакова подменяется понятие преступности «отклоняющимся поведением», что отвергается уголовно-правовое свойство преступности, а криминология превращается в «королеву без королевства»[104]. Более или менее внимательное прочтение текстов и зарубежных криминологов, и упомянутых российский авторов свидетельствует о полном непонимании критиком их позиции. Никто не отождествляет преступность с девиантностью, а преступление с девиантным поведением. Речь идет лишь об их взаимоотношениях, «соподчиненности» (преступность - разновидность девиантности, преступление - одна из форм девиантного поведения). И «королева» - криминология полностью сохраняет свое «королевство» - науку о преступности.

Преступность как социальный феномен характеризуется рядом свойств:

< массовость, распространенность;

< относительная статистическая устойчивость; изменения носят «плавный» и закономерный характер;

< историческая изменчивость - при этом речь идет не только (не столько) о зависимости конструкта «преступность» от воли законодателя, сколько о закономерных изменениях структуры преступности, ее качественных особенностей (например, групповая преступность была всегда, организованная - продукт ХХ в., заказные убийства были всегда, появление профессии киллера - одно из «новшеств»);

< иррегулярность - отдельные преступления, как элементы статистической совокупности, совершаются независимо друг от друга.

Релятивность, конвенциональность, историческая изменчивость, массовость, статистическая устойчивость - все эти свойства преступности заставляют думать о преступности как культурном феномене, как элементе культуры.

Имеется множество определений культуры. Нам представляется наиболее общим и отвечающим своему предмету понимание культуры как способа человеческого существования, способа человеческой деятельности50. Культура включает также объективированные результаты этой деятельности. Культура служит наиболее общим внебиологическим («над- биологическим») механизмом накопления (аккумуляции), хранения и передачи (трансляции) информации, выполняя тем самым функцию социального наследования.

Для нашей темы важно, что при таком - не аксиологическом - понимании культура включает не только «позитивные», одобряемые способы деятельности, но и «негативные», порицаемые, не только «образцы культуры» со знаком «+», но и со знаком « - ». В культуру входят способы технического, научного, художественного творчества, но и способы взлома квартиры (с помощью «фомки» или «слоника» или путем отжима ригеля), нормы христианской морали, но и нормы воровской культуры (субкультуры), не только лучшие образцы мирового зодчества, но и надписи на заборах...

Каждое общество имеет ту преступность (виды преступлений, их качественное своеобразие), которая соответствует культуре данного общества, является ее элементом. В современных странах Западной Европы вряд ли кто из психически нормальных людей воспользуется таким способом убийства, [105] как колдовство, или таким способом причинения вреда здоровью, как «сглаз». Компьютерные преступления возможны только в обществах соответствующей «информационной» культуры. В российскую культуру традиционно интегрирована культура «блатная», тюремная (начиная от знаменитых «Гоп-со-смыком» и «Мурки» и кончая творчеством С. Есенина, В. Высоцкого, А. Галича и др.). Культура «подсказывает» образцы поведения, образцы разрешения конфликтов, жизненных коллизий (перестать встречаться, «выяснить отношения», вызвать на дуэль, покончить жизнь самоубийством, запить «горькую», украсть, поменять место работы и др.). Культурой обусловлены не только характер и способы совершения преступлений, но и применяемые обществом меры социального контроля, включая наказание, на что обращает внимание современная «культуральная криминология» (подробнее о этом в §4 гл.4).

<< | >>
Источник: Гилинский Я.И.. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 3-е издание, переработанное и дополненное. 2014

Еще по теме §1. Понятие преступности:

  1. 1. Понятие преступности
  2. Понятие и измерение преступности
  3. § 1. Понятие преступности
  4. § 1. Понятие преступного Действия
  5. 1. Понятие предупреждения преступности
  6. § 2. Понятие преступного бездействия
  7. Лекция 13 Понятие предупреждения преступности
  8. 1. Понятие и виды неосторожной преступности и ее основные характеристики
  9. 1. Понятие и криминологическая характеристика экономической преступности
  10. 13. Метаморфозы и трансформации понятия преступности