<<
>>

Фигура вождя в антиутопиях.

3.2.8.

3.2.9. «Портрет был выполнен так, что, куда бы ты ни встал, глаза тебя не отпускали. СТАРШИЙ БРАТ смотрит на тебя - гласила надпись» [30, с. 97].

Выражение «Старший Брат» (иногда - «Большой брат») стало сегодня почти таким же нарицательным обозначением всевидящего и всезнающего тоталитарного правителя, как выражения «фюрер», «отец народов» и пр.

Однако нам хотелось бы обратиться к одной очень важной детали. В некоторых переводах это выражение дается в следующем виде: «Большой брат видит тебя». Оставляя в стороне семантику англоязычного оригинала, которой мы не владеем в достаточной степени, чтобы вводить ее в дискурс нашего исследования, попытаемся проанализировать и сравнить русскоязычную семантику этих вариантов.

Сразу отставим в сторону достаточно неуклюжее выражение «Большой брат» - «Старший брат» передает идею отстраненного, но принимающего участие в жизни каждого «младшего брата» вождя лучше.

«Видит тебя» или «Смотрит на тебя»? - вот в чем вопрос. И здесь с нашей точки зрения точнее передает идею романа именно выражение «Смотрит на тебя».

Выражение «Видит тебя» в контексте романа приобретает оттенок безотносительной угрозы. «Старший брат видит тебя», когда ты занимаешься предосудительной деятельностью, «Старший брат видит тебя», мыслепреступник и предатель Партии. Но «Старший брат смотрит на тебя» - это и угроза и предупреждение мыслепреступнику, и благосклонное внимание Старшего Брата к «младшим братьям», отдающимся делу Партии всей душой, энергией и силой своего существования. Это - более нейтральное интонационно выражение обретает большую глубину и многозначность в контексте самого романа.

Схож с обликом Старшего Брата - мудрого, понимающего, проникающего взором, сурового и справедливого - и облик Благодетеля из «Мы» Е. Замятина [24], и облик Главноуправителя Монда из романа Хаксли [35].

Вождь - это персонифицированный символ. Он значим не

53

столько как реальная живая фигура , сколько как олицетворения социального идеала \ социальной стабильности \ идеи государственности.

Итак, функция символизации социальной и политической действительности - это первая и главнейшая функция вождя в антиутопии. На втором уже месте стоит реальное управление, которое осуществляет, например, главноуправитель Монд в романе

О. Хаксли [35]. Реальное, управление, очевидно, осуществляет и О’Брайен в романе Дж. Оруэлла «1984» [30]. И это повод и необходимость присмотреться к этой фигуре внимательней. «О’Брайен двигался с удивительным изяществом. Оно сказывалось даже в том, как он засовывал руку в карман, как держал сигарету. В нем чувствовалась сила, но еще больше - уверенность и проницательный, ироничный ум. Держался он необычайно серьезно, но в нем не было и намека на узость, свойственную фанатикам. Когда он вел речь об убийствах, самоубийствах, венерических болезнях, ампутации конечностей, изменении лица, в голосе проскальзывали насмешливые нотки. «Это неизбежно, -

53 Так, Старший Брат ни разу не фигурирует «вживую» в романе Оруэлла, в фильме «Эквилибриум» вице-консул Совета Тетраграмматона Дюпон говорит более откровенно: «Зачем Отцу быть более реальным, чем политический призрак-марионетка? Совет просто избрал меня, чтобы хранить его место» - в то время как по всей Либрии «Отец» продолжает вещать с тысяч экранов.

говорил его тон, - мы пойдем на это, не дрогнув. Но не этим мы будем заниматься, когда жизнь снова будет стоить того, чтобы люди жили». Уинстон почувствовал прилив восхищения, сейчас он почти преклонялся перед О’Брайеном» [30, с. 228]. Это описание дается Уинстоном в момент «вербовки» его в ряды противников Партии. Уинстон еще не знает, что такое комната 101. Он уже и еще верит О’Брайену, хотя кроме как на нескольких ничем не подтвержденных словах и его якобы причастности к Братству, это доверие основываться не может. Уинстон еще не читал книги Гольдштейна, однако уже как будто бы знает программу действий Братства.

И эта программа воспринята им достаточно четко: убийства, распространение венерических заболеваний, наркотиков, проституции, подрывная деятельность, саботаж, диверсии, шпионаж и пр. - все то, чем точно также занимается Партия сегодня. Преклонение перед вождем - О’Браейном - возникает безотчетно, безосновательно и еще до начала подпольной деятельности. Оно имеет эмпатийную природу. И легко провести аналогичную линию относительно Старшего Брата - точно также когда-то чьи-то глаза смотрели на Старшего Брата с восхищением, соглашаясь на любую подлость во имя свержения буржуазии и установления АнгСоца. Так вождь - любого уровня - будь то Старший Брат, О’Брайен, брандмейстер Битти из романа Р. Брэдбери «451? по Фаренгейту» [14] служат также и принципам легитимации политических решений и инициаторами применения всего негативного инструментария управления человеческим обществом, который дан в антиутопиях. Более того, они же служат и их апологетами: «Это неизбежно, - говорил его тон, - мы пойдем на это, не дрогнув. Но не этим мы будем заниматься, когда жизнь снова будет стоить того, чтобы люди жили». - как будто бы говорит О’Брайен Уинстону Смиту. Долгий монолог-апологию социальному безумию дает брандмейстер Битти [14], долгую дискуссию-аполог ведет с дикарем Джоном Главноуправитель

Монд [35], выступают постоянными апологетами правящей элиты инженеров Байер и Кронер в «Утопии-14» К. Воннегута [17], апологетика насильственных методов социально-психологической инженерии находится у Э. Берджесса в романе «Заводной апельсин» - том редком случае, когда - возможно! - автор захотел отразить антиутопию в несостоявшемся ее становлении [12, с. 112­113].

Резонно возражение - апологетика эта условна, она дается автором романа только для того, чтобы дискредитировать доминантную идею антиутопии, чтобы читатель выслушал и. ужаснулся, а ужаснувшись - отказался. И это действительно может быть таковым. А теперь попробуем представить себе иную ситуацию - читатель выслушает и. согласится.

Эта игра с огнем, попытка выступить адвокатом дьявола, играя так, чтобы заведомо проиграть, но и так, чтобы игра выглядела «чисто». Как представляется, авторы часто забывали о другой распространенной психологической особенности - внутренний диалог с героями книги порой продолжается долго после ее прочтения. И без направляющей руки социального драматурга-автора выводы могут стать непредсказуемыми. Наконец, еще более важный момент. Для его понимания надо обратить внимание не на сказанное, а на несказанное в романах. Для персонажей-апологетов роль апологета подразумевается как привычная. Не в первый раз им приходится убеждать людей в истинности своих суждений и справедливости данного социального порядка. и, очевидно, что отнюдь не всегда их апологетика неудачна. Так, главноуправитель Монд - сам в прошлом изрядный бунтарь против порядков Дивного Нового мира [35]! Брандмейстер Битти, судя по всему, когда-то стоял перед альтернативами пожарного Гая Монтэга, да и Монтэг - судя по тексту романа, не уникум [14].

Символическая функция персонификация государства, власти и идеологии, легитимация насильственного инструментария управления, апологетика социального порядка - это главнейшие функции фигуры вождя - Верховного как Старший Брат или главноуправитель Монд или относительно низкого ранга - как Битти, Кронер и пр.

Функция непосредственного управления государством освещена сравнительно мало и, очевидно, воспринималась авторами как второстепенная. В «Утопии-14» эта функция вообще была передана компьютеру ЭПИКАК-XIV [17], в «451? по Фаренгейту» отсутствуют какие-либо развернутые упоминания о политической системе, да они и неважны. Управление в романе «1984» вообще имеет уникальную природу. Оно не требует главного критерия - результативности, поскольку не Старший Брат связан реальностью, а реальность определяется Старшим Братом. Так, очевидно, что раз нормы выдачи шоколада снизились - то управление неэффективно, однако Старший Брат говорит, что выдача шоколада будет повышена до 30 грамм, а не понижена как следует из реального знания Уинстона и реальность мгновенно - при помощи труда все того же Уинстона подстраивается под слова Большого Брата [30].

И если мы вернемся к триаде «счастье-стабильность-власть вождя», то заметим, что функций персонификации символьного поля государственности, легитимации и апологетики - для вождя становится достаточно для достижения целей триады «счастье- стабильность-вождь» при условии использования всего прочего инструментария достижения этих целей.

А вот этот инструментарий чрезвычайно обширен и разнообразен. Кроме того, следует отметить еще одно его свойство: большинство инструментов социального управления в антиутопии - как впрочем, и в реальной жизни - многофункциональны и имеют многоцелевую природу своего использования. Скажем, религиозные мотивы поддерживают одновременно сакральность фигуры вождя, обеспечивают социальную стабильность, формируют идеологию или участвуют в качестве равноправного элемента идеологической доктрины, влияют на сознание через язык (см., например, феномен Новояза [30]) и пр. Эта множественность, «перекрестность ссылок» создает значительные сложности при анализе инструментария социального управления антиутопии. Мы предлагаем пойти следующим путем: рассмотреть специфику социальной структуры, где ключевыми становятся феномены социальной разобщенности и отношения элиты и массы, перейти к идеологии и затем уже - к прямым методам управления - контролю, регламентации, насилию, пропаганде и пр., которые реализуются в ситуации социальной разобщенности масс, управляемых сплоченной элитой на базе развитой идеологии.

3.2.4. Идеальный человек идеального общества: антропологические концепции антиутопий. Очевидно, что социальная реальность должна быть подчинена все той же «триединой цели» - «счастью-стабильности-власти вождя». Для ее исследования нам придется обратиться к краткому анализу антропологических концепций антиутопии: каков социальный образ человека для государства и управленческой элиты антиутопии. Черты этого социального образа мы предлагаем анализировать комплексами, поскольку они столь же перекрестны, сколь и перекрестны инструменты управления этим человеком.

Первый комплекс антропологических черт можно условно назвать комплексом «управляемости»: «Парсонс работал вместе с Уинстоном в министерстве правды. Это был толстый, но деятельный человек, ошеломляюще глупый - сгусток слабоумного энтузиазма, один из тех преданных, невопрошающих работяг, которые подпирали собой партию надежнее, чем полиция мыслей» [30, с.

113]. Глупость, подчеркнутая трижды: «ошеломляюще глупый», «сгусток слабоумного энтузиазма», «невопрошающий» - ключевая характеристика комплекса управляемости идеального гражданина. Преданность, переходящая в энтузиазм - вторая по степени важности. Работоспособность или, скорее, трудолюбие - третья характеристика этого комплекса.

Собственно, последняя характеристика первого комплекса служит переходной для второго комплекса - «гражданин как экономическая единица» или комплекс экономической функциональности. «И вот сейчас эта маленькая петелька ферромагнитной ленты [с записью движений человека, управляющего станком] лежит в ящике перед глазами Пола, воплощение работы Руди, того самого Руди, который в тот вечер включал ток, устанавливал количество оборотов, присматривал за работой резца. В этом только и заключалась сущность Руди с точки зрения самой машины, с точки зрения экономики, с точки зрения военных усилий» [17, с. 13]. Впрочем, человек может восприниматься не только как трудовой ресурс, но как ресурс в самом прямом смысле. Так, в романе «Вожделеющее семя» каждый покойник - всего лишь небольшая порция двуокиси фосфора жизненно необходимого для удобрения и восстановления плодородности почвы: «Вот и все, - удовлетворенно произнес доктор Ачесон, толстый оскопленный англосакс. - Еще одна порция пятиокиси фосфора для нашей славной старой матушки-земли. Значительно меньше, чем полкило, я бы сказал. Ну что ж, всякая малость на пользу» [11, с. 166].

В этом комплексе гражданин не только ресурс, но и потребитель. Идея потребительства пронизывает антиутопии насквозь, причем иногда - будучи выраженной самым неожиданным образом. Потребительство - это и потребительское отношение к миру, природе, обществу и другим гражданам, и ориентация на примат удовлетворения материальных и наиболее примитивных духовных потребностей. «Господь наш Форд выпустил на автомобильный рынок первую модель Т. - при этих словах Директор перекрестил себе живот знаком Т, и все студенты набожно последовали примеру» [35, с. 544] - символика потребительства здесь имеет два уровня - явный и неявный. Явный уровень связан с упоминанием Форда и модели Т - основы основ эры массового производства, породившей феномен общества массового потребления. Неявное указание на примат потребительской модели поведения - это сравнение христианского ритуала крещения с фордистским ритуалом Т-крещения. В случае христианского крещения - центром становится грудь и душа; в фордистском же Т-крещении подчеркнуто «перекрестил себе живот». Живот - символ накопительства, потребления, жадности и пр. в евроцентристской системе символов. Да, и апология Дивного Нового мира, которую пламенно произносит главноуправитель Монд, уже совсем недвусмысленно называет потребительство одной из главных ценностей общества Дивного Нового мира [35].

В «Утопии-14» Курта Воннегута самодовольное перечисление потребляемых Америкой ресурсов и производимых благ является основой для апологии технократии инженеров: «у нас в тридцать один и семь десятых больше телевизоров, чем у всего остального населения земного шара вместе взятого Семьдесят семь процентов мирового автомобильного парка! Семьдесят один и три десятых процента производства электроэнергии! Шестьдесят девять процентов производственных мощностей в лошадиных силах! Девяносто восемь и три десятых процента.» [17, с. 212]

Комплекс управляемости и комплекс экономической функциональности связаны между собой общим итогом:

«Нас всегда радовал прирост населения. Чем больше потребителей, тем больше товаров можно продать. Радовались мы и тогда, когда снижался уровень грамотности. Чем невежественнее население, тем легче всучить ему ненужный товар» [25, с. 254].

Глупый гражданин-винтик экономической и политической системы: как ресурс и как потребитель [25] - это реальный социальный идеал. Он деперсонифицируется, перестает быть индивидуальностью: «Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту, - мы, миллионы, встаем, как один. В один и тот же час, единомиллионно, начинаем работать - единомиллионно кончаем. И сливаясь в единое, миллионорукое тело, в одну и ту же, назначенную Скрижалью секунду, - мы подносим ложки ко рту, - и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зал Тэйлоровских экзерсисов, отходим ко сну.» [24, с. 314]

Деиндивидуализация, управляемость, сведение роли человека к экономической единице ресурса и потребительской возможности, наконец - полная унификация человеческого рода - это одна сторона социальной реальности. Такая реальность идеальна для антиутопии и де-факто подверглась деструктуризации. Идеальная унификация как будто бы не требует социальной структуры. И такую картину в своем совершенстве демонстрирует роман «Мы», цитату из которого мы приводили несколько выше. На самом деле структура есть, и она базируется на минимально необходимом для ее существования принципе отношений - «масса - элита». И, наоборот, в романах, которые демонстрируют развитую структурированность, иерархичность общества, есть на самом деле и унифицированность людей, их стандартизация - только неявным образом.

9.3.

<< | >>
Источник: Тузовский, И. Д.. Светлое завтра? Антиутопия футурологии и футурология антиутопий. 2009

Еще по теме Фигура вождя в антиутопиях.:

  1. Тузовский, И. Д.. Светлое завтра? Антиутопия футурологии и футурология антиутопий. .2009, 2009
  2. Разрешающие и обязывающие фигуры силлогизма
  3. Общие черты социальной реальности мира- антиутопии.
  4. Упражнение «Геометрические фигуры»
  5. Управление социумом антиутопии как энергоемкий процесс.
  6. «Общество под колпаком» - контролитаризм антиутопий
  7. 4.6.6. Творческое построение рисунка головы и фигуры человека
  8. Мутации религиозных идей в антиутопиях.
  9. Общество всемогущего знака: идеология и ее суррогаты в антиутопии
  10. 10. Простой категорический силлогизм (фигуры силлогизма)
  11. Фигуры речи - обобщённое название стилистических приёмов, в которых слово, в отличие от тропов, не обязательно выступает в переносном значении.
  12. § 12. К характеристике римско-правовой фигуры, дающей права требовать только неустойки
  13. Социальная структура: элитоцентричность и судьба элиты антиутопии в исторической перспективе.
  14. 31. ПРОСТОЙ КАТЕГОРИЧЕСКИЙ СИЛЛОГИЗМ И ЕГО ФИГУРЫ. ПРАВИЛА СИЛЛОГИЗМА
  15. Конец истории - рефлексия социально-исторического времени в антиутопиях
  16. 4.1. Антиутопии: «портрет в социологических тонах»
  17. Утопия и антиутопия - в поисках жанрового 47 терминатора
  18. Антиутопия Хаксли не шла столь далеко
  19. Забыть родиться (Космическая антиутопия «Библии Пустоты»).
  20. Футурология и антиутопии - место феноменов в системе прогностического знания