<<
>>

Философия как знание о трансцендентном

Сознание человека есть сознание не только познающее, но и мораль­ное. Что такое «моральное»? B том, что мы называем моралью, мы прежде всего сталкиваемся с целым рядом предписаний и норм, кото­рые значительно варьировались в разные исторические эпохи и даже у разных индивидов.

Ho все эти нормы, несмотря на многообразие их содержания, представляют собой «моральные» нормы. Мы задаемся вопросом не о содержании этих норм, говорит Кант, а о том, в силу чего они имеют моральный характер, то есть о моральности как тако­вой. Философия эпохи Канта, прежде всего английская философия, понимала мораль как чувство. Типичным примером такого подхода может служить Шефтсбери. Тем не менее, для Канта чувство отнюдь не является моральным как таковым. Ибо нравственное чувство есть психическое состояние, а значит, нечто эмпирическое, тогда как са­мое главное заключается в объективном смысле этого чувства. Так вот, объективный смысл морального составляет «долженствование». Только в перспективе долженствования можно говорить о нравс­твенных чувствах и нормах.

Что такое долженствование? Долженствование запредельно тому, что «есть»; оно представляет собой, в точном смысле слова, то, что «должно быть». Ho характер долженствования может быть самым разным. Чтобы построить дом, я должен сделать то-то и то-то. Я дол­жен сделать это потому, что этого требует природа строительных ма­териалов, и т.д. Следовательно, долженствования такого рода двояко обусловлены чем-то, что «есть»: они обусловлены тем фактом, что я хочу построить дом, и законами естества. Стало быть, речь идет об обусловленных долженствованиях. Иначе обстоит дело в случае мо­рального долга. Моральное долженствование абсолютно, оно не за­висит ни от каких условий. To или это должно быть сделано, несмот­ря ни на какие природные условия; причем не только тогда, когда я этого пожелаю: я должен желать этого абсолютным, или чистым, как говорит Кант, актом воли.

To или это должно быть выполнено в силу чистого долженствования: как долг ради долга. Так вот, такое долженствование не является актом чувствования. Дело обстоит пря­мо наоборот: оно есть долг, продиктованный разумом. Как таковое, долженствование представляет собой абсолютный императив — или, как говорит Кант, не обусловленный, а категорический импера-

тив. Разум же, поскольку он выполняет эту функцию предписыва­ния императива, есть то, что еще много веков назад было названо '1 практическим разумом. Здесь «практический» соотносится с прак- сисом, а праксис состоит не в том, чтобы тем или иным способом быть, а просто в том, чтобы поступать сообразно «должному быть». •' Поступок, совершенный в силу абсолютного долженствования, есть > единственное действие, которое довлеет себе: высшая форма прак- сиса. Никогда не будет лишним вновь подчеркнуть, что для Канта 'l'. категорический императив, сознание долга ради долга, есть акт ра­зума, а не чувства. Это до такой степени верно, что, как говорит сам Кант, не чувство приводит к долженствованию, а сам разум есть то, чем пробуждается нравственное чувство.

Нравственный долг, категорический императив являет себя на­шему сознанию. Это не созерцание в собственном смысле, потому что созерцание всегда есть созерцание чего-то, что «есть», и лишь поэтому «дано». Категорический императив не есть нечто данное, потому что им предписывается не то, что есть нечто, а то, чем оно «должно быть», поверх всякого «есть». При всем том, говорит Кант, нравственное сознание есть Faktum, а именно, Factum разума. Речь идет не о психологическом «факте», а о Factum'e другого порядка: о Faktum’e умопостигаемом, потому что он запределен всему чувствен­ному — как внешнему, так и внутреннему. Ho коль скоро речь идет о ,; Faktum'e, сам разум побуждается к тому, чтобы его мыслить, то есть к , мобилизации, если можно так выразиться, чистых понятий, катего­рий рассудка. Возможно ли это после того, что было сказано Кантом о познании объектов? Вот в чем вопрос.

Практический разум и чистый разум — не два разума, а один и тот же. Это сущностно важно для нашей проблемы. Разум всегда Щ представляет собой способность употребления понятий рассудка, и не более того. Если эти понятия употребляются для того, чтобы об­рести, как таковые, познания о том, что «есть», а не о том, что «долж­но быть», то этим понятиям не соответствует никакого созерцания, и употребление этих понятий ведет не к знаниям, а к регулятивным ;: идеям. Ho моральное сознание, не будучи созерцанием, есть Faktum, а не фикция или нечто подобное. И этот Faktum неизбежно опреде­ляет разум к употреблению понятий рассудка не для того, чтобы при- ^ ложить их к некоему созерцанию, а для того, чтобы помыслить этот

Faktum. Таким образом, понятия рассудка, которые в порядке науки достигают в своем трансцендентальном употреблении лишь воз­можных мыслей, чистых регулятивных идей, в мышлении мораль­ных Faktum'ов достигают строгого знания. To, что мыслится в иде­ях, постигается как нечто реальное. Такое постижение не является, конечно, наукой в стогом смысле, потому что такой Faktum не тож­дествен созерцанию чего-либо данного. Другими словами, это иное употребление чистых понятий рассудка не приводит к пониманию, к уразумению, к научному объяснению того, каковы «вещи», образую­щие моральный порядок. Ho оно приводит к такому мышлению о его реальности, которое представляет собой настоящее строгое знание. Поэтому, когда Кант говорит нам, что об этих вещах нет знания, он имеет в виду, что о них нет науки, в смысле естествознания или пси­хологии; не более того. Ho о них есть строгое истинное мышление, и, стало быть, есть строгое знание. Таким образом, речь идет не о том, чтобы с другого конца восстанавливать разрушенное чистым ра­зумом, как это обычно утверждают; речь идет о том, чтобы мыслить как истинную реальность то, что чистый разум провозгласил возмож­ным. B порядке знания о реальности речь может идти только о двух употреблениях разума: о научном, или теоретическом употреблении, которое определяется чувственным созерцанием; и об употребле­нии, которое Кант называет практическим и которое определяется Faktum'ou морального сознания.

Кант называет такое употребление «практическим» не потому, что мы нуждаемся в нем в практической жизни, в отличие от чистой науки, а потому, что речь идет об упот­реблении, которое определяется праксисом, то есть абсолютным и самодостаточным характером поведения сообразно категорическому императиву, сообразно Faktum' у морального сознания.

Если использовать понятия рассудка таким образом, мы прихо­дим к тому, что человек есть субстанциальная вещь, но не как посто­янный объект, данный в мире феноменов, а как вещь в себе. Человек есть нечто такое, что представляет собой не просто еще один объект среди прочих объектов опыта. Речь идет, разумеется, не о внешнем опыте. Ho человек не является также исключительно «внутренним объектом», исследовать который естьдело науки психологии. Будучи объектом категорического императива, человек не является объектом в смысле функции, зависимой от других объектов: в своем абсолют­ном «должно быть» он превосходит все прочие объекты. Человек есть нечто такое, что пребывает ради самого себя: он не объект, он — лич­ность. Таким образом, если приложить категорию субстанции к мо­ральному порядку вещей, она приводит к человеку как вещи в себе, как личности. Более того: в качестве субъекта категорического им- рератива человек запределен любой объектной связи, то есть запре­делен любой естественной причинности, потому что категорический императив вынуждает человека быть абсолютно и безусловно чис­тым «должно быть». Ero моральная причинность, взятая в качестве !моральной, свободна от естественной причинности: это «свободная» «причинность. Личность и свобода: вот две характеристики человека, этой субстанции и причины, поскольку он есть реальность и вещь в себе. Разумеется, мы не понимаем, как это происходит, и не даем Этому теоретического научного объяснения. Ho мы обладаем строгим Дознанием того, что это так. B самом деле, Кант говорит нам, что мо­ральный Faktum «доказывает» (это слово принадлежит самому Канту: beweifi) существование свободы и личности.

Стало быть, речь идет не о смутной сентиментальности и не о психологической науке.

,, Такое доказательство заключается втом, что употребление чистых !рассудочных понятий в приложении к моральному Factum'y удосто­веряет существование соответствующего умопостигаемого объекта: того объекта, который разум, в его теоретическом употреблении, Провозгласил возможным. Речь идет не о расширении теоретическо­го знания, в смысле науки; мы никогда не поймем, каким образом (осуществляется свободная причинность, не поймем ее механизма; но мы знаем, доказательно постигаем, что наше «я» свободно.

Так вот, человек как вещь в себе, как личностная и свободная ре­альность, конституированная в качестве чистой воли, обладает чем- то таким, что определяет его волю к волению; в противном случае она бьша бы пустой волей. B расширительном смысле Кант называет это нечто «объектом». Этот объект есть Благо. Кант говорит не о бла­ге как чистом понятии морали, а о благе, которое реально, о благе как реальности, потому что речь идет не о том, чтобы помыслить чистую волю, а о том, чтобы реально детерминировать саму реальность че­ловека: реальность, «продемонстрированную» в качестве вещи в себе ратегорическим императивом. Что представляет собой эта реаль- рость-благо? Мы не можем иметь о ней теоретического знания в на­учном смысле. Когда наука ведет нас от одного объекта к другому, не данному непосредственно, однако необходимому, этот другой объ­ект именуется «гипотезой», судитьокоторой естьдело опыта. Такова гипотетическая необходимость. Ho здесь это невозможно. Речь идет о другом типе необходимости: о «требовании», которое, в силу сво­ей собственной природы, строго помысленной разумом, приводит к признанию реальности-блага. Без него нравственный императив, личность и свобода не были бы определены к чистому благу. Такое требование есть то, что Кант называет «постулатом». Здесь «посту­лат» отнюдь не означает нечто бездумно принятое, просто и беспеч­но утверждаемое. He означает он и эмоционального требования.

Речь идет о том, чего с необходимостью — необходимостью умопостижи­мой и умопостигаемой — требует объект чистой воли. Постулат оз­начает просто «умопостигаемое требование». A поскольку постулаты соотносятся с человеческим разумом как с праксисом, строго дока­занным посредством категорического императива, Кант принужден будет сказать, что речь идет о постулатах практического разума. Здесь не имеется в виду их необходимость для нужд практической жизни; просто теоретический разум приводит к гипотезам, а практический разум — к постулатам. Эти постулаты суть бессмертная душа и Бог. Мы не можем здесь входить в подробности этого обоснования, пото­му что нашей целью не является изложение философии Канта.

Бог не есть объект теоретического знания в научном смысле. Ho Он есть реальность, которую мы познаем в умном постижении. Ра­зумеется, эта реальность не подлежит прямому доказательству, как подлежат ему свободная и личностная природа человека; но так как она является необходимым условием, в силу которого возможно реальное определение чистой свободной воли ее объектом, оказы­вается, что относительно нее имеется нечто вроде косвенного дока­зательства. Кант называет его не доказательством, потому что Бог и бессмертие души не участвуют в категорическом императиве (как участвуют в нем личностная природа и свобода), а условием объек­та категорического императива: условием, в силу которого он может иметь объект и быть категорическим императивом. Стало быть, Бог и бессмертие души суть реальности, необходимость которых мыслит­ся и утверждается в качестве реальной строгим интеллектуальным знанием — таким знанием, которое представляет собой хотя и не те­оретическое научное знание, но, тем не менее, строгое мышление. Чистый теоретический рассудок не приводит к существованию Бога: для этого Бог должен был бы бьггь наивысшим объектом среди всех прочих объектов опыта, а это не так. He приводит он и к уразумению, к научному объяснению того, каким образом возможна реальность Бога. Ho практический разум приводит к умному утверждению ре­альности Бога, не объясняя, каким способом Он есть. Человек, взя­тый в качестве объекта, представляет собой, как мы видели, часть природы; но как субъект категорического императива он есть свобод­ная личность, стоящая превыше природы. При этом, однако, мы не можем научно (в кантовском смысле) объяснить, каким образом эта личностная и свободная реальность есть. Аналогичным образом и че­рез нравственный императив рассудок постигает, что имеется некая реальность в себе, реальность Бога, причинность которой превышает всецелую причинность природы (понятой как система объектов); но при этом мы не можем объяснить этот тип бытийности и причиннос­ти. Подобно платоновской идее Блага, говорит Кант, Бог запределен всему данному и всему, что может быть дано: Он трансцендентен лю­бым объектам. Кант не только не отрицает мышления о Боге, но и настаивает на признании всех Ero классических атрибутов: творчес­кой активности, всемогущества, всеведения, предвидения будущих случайных событий и т.д. Единственное, о чем он предупреждает, так это о том, что мы не можем теоретически уразуметь и научно объяс­нить, каким способом существует эта реальность, — не более того. Такое мышление есть мышление о Боге посредством практического разума и в порядке вещей в себе. Этот разум — тот же самый, что и чистый разум, но здесь он рассматривается в перспективе праксиса.

Так три идеи чистого теоретического разума обретают реальное измерение. Они обретают его потому, что только вместе с ним и в нем веления разума имеют и могут иметь «объективное основание (Grund) в природе вещей». Сверхчувственное, говорит нам Кант, — это не басни (Erdichtung), а нечто имеющее основание в вещах самих по себе. И поскольку разум в его практическом употреблении выхо­дит за пределы чистого теоретического разума, Кант утверждает, что практический разум имеет «первенство» перед разумом теоретичес­ким. Речь идет не о первенстве практического (в обыденном смысле слова) перед рациональным, а о первенстве в порядке интеллекту­альной трансценденции.

Мышление трансцендентного не тождественно познанию в смысле чистого теоретического разума, но представляет собой насто­ящее мышление — мышление, необходимое для разума. Поскольку оно не является научным, Кант называет его «верованием». Ho ве­рование для Канта не сводится к смутному иррациональному чувс­тву: верование — это состояние, определяемое признанием того, что нечто является истиной (FUrwarthaIten) в силу не теоретической, но, тем не менее, мыслительной необходимости. Подобно тому как OH называет «достоверностью» (Gewissheit) надежность теоретического знания, точно так же Кант называет «верованием» (Glauben) надеж­ность мышления о трансцендентном. Так как речь идет о двух раз­ных видах надежности, Кант употребляетдва разных наименования. Стало быть, когда он противопоставляет верование знанию (Wisseri), «знание» означает аподиктическую достоверность теоретического знания, которое он прямо называет совершенным образцом аподик­тической достоверности; но речь вовсе не идет о противопоставлении интеллектуального знания верованию как чувству. Как верование, так и достоверность суть нечто порождаемое разумом в познании, но не то, чем первично и формально конституируется знание: ни те­оретическое знание, ни знание трансцендентного. B обоих случаях мы имеем дело с интеллектуальным знанием в строгом смысле слова. Недопустимо превращать философию Канта в карикатуру — а тех, кто занимается этим, легион, — и утверждать, что речь идет о сле­пом сентиментализме, призванном заткнуть дыры теоретического атеизма. Верование у Канта означает состояние ума, когда он в силу строго мыслительных необходимостей преодолевает, не понимая, «каким образом», границы трансцендентального. Понимать и объяс­нять — не единственно возможный способ мыслить; и наоборот, не понимать и не объяснять не значит не мыслить. Кант не отрицает ни трансцендентной реальности, ни ее мыслительного основания. Этим основанием выступает Factum нравственного сознания как модуса реальности. И Кант не колеблясь добавляет, что, в конечном счете, именно эти путем люди приходят к признанию существования Бога. Есть ли кто-нибудь, спрашивает он, кто пришел бы к существованию Бога посредством тончайших умозрительных рассуждений расхожей физики и метафизики? Недопустимо денатурализировать мысль Канта и безоговорочно утверждать, что Кант отрицает познание

Бога. Отрицая познание Бога, Кант имеет в виду теоретическое поз­нание, познание естественнонаучное, то есть подведение созерцания под понятие. Нельзя брать здесь слово «познание» в другом смысле и приписывать Канту отрицание мышления о Боге, как если бы речь шла об иррациональном чувстве. C точки зрения Канта, существует мышление о Боге, и это мышление основывается — интеллектуально основывается — на мышлении той вещи, каковой является человек как личностная и свободная реальность. B действительности Кант говорил только одно: мышлению недостаточно быть истинным, что­бы быть теоретическим познанием в том смысле, какой он вклады­вал в это понятие. Ho при этом Кант решительно утверждал, что: 1) трансцендентное абсолютно реально; 2) о трансцендентном имеют­ся абсолютные истины; 3) эти истины опираются на мыслительную необходимость, основанием которой служит первое «продемонстри­рованное» постижение — постижение свободной реальности. Стало быть, совокупность этих истин составляет подлинное знание.

Отсюда следует, что философскому знанию, с точки зрения Кан­та, присуще единство. Это последний пункт, который мы должны рассмотреть.

та лишена единства — именно потому, что эти два вида знания не сводимы друг к другу. Ho это не совсем так. Двойственность, о ко­торой идет речь, затрагивает познаваемые вещи и способы их поз­нания. Теология и этика — знания иного типа, нежели физика. Фи­зика дает возможность познавать исключительно объекты; теология и этика суть знания о трансцендентном. Дело, однако, в том, что ни физика, ни этика, ни теология сами по себе не являются философи­ей. Философия имеет свой собственный объект. Здесь слово «объ­ект» употребляется не в том смысле, какой в него вкладывают, говоря о теоретическом познании, а в обыденном смысле: в смысле того, на что обращено познание. Каков же этот собственный и единый объ­ект философии?

Как для Аристотеля, так и для Канта философия есть знание о первых и наивысших началах всего, и в этом смысле она представля­ет собой метафизику. Ho для Аристотеля это «всё» и это первоначало имеют совершенно определенный характер: речь идет о сущем как таковом. Ho, с точки зрения Канта, это невозможно, потому что в том, что Аристотель называет «сущим», Кант усматривает непреодо­лимую двойственность. Если понимать под сущим то, что нам дано в созерцании, Кант напомнит о том, что в качестве данного это пред­полагаемое «сущее» — не более чем феномен, то есть объект; если же понимать под «сущим» сверхчувственное, то такое «сущее» не дано в созерцании. Эта двойственность диктует нам два типа знания, не сводимых друг к другу: теоретическое знание и знание практическо­го разума. Отсюда следует, что искать первоначало философии нуж­но в другом направлении.

Найти его нетрудно, так как и теоретическая наука, и знание практического разума достигаются одним и тем же разумом и пос­редством одних и тех же понятий. Разум есть употребление понятий чистого рассудка. Будучи нацеленным на познание вещей, такое употребление может осуществляться в двух направлениях: либо пу­тем приложения понятий к созерцанию ради обретения научного знания, либо путем их приложения к Factum’у нравственной реаль­ности. B первом случае понятия суть не что иное, как трансценден­тальные условия опыта относительно объектов; во втором случае они суть постулаты мышления, которых требует «продемонстрирован­ная» реальность свободной личности. Ho в обоих случаях речь идет об одном и том же разуме и об одних и тех же понятиях. Поэтому нам предстоит узнать, что представляет собой этот разум сам по себе, как начало познания. Это и будет собственным предметом философии. Философия есть наука о разуме, о принципах разума, приводит ли этот разум в одном случае к научному познанию объектов или ж£, в другом случае, к мышлению трансцендентного. Тем самым филосо­фия перестает быть онтологией и превращается в науку о принци­пах разума, о принципах знания. Это и есть метафизика как наука о разуме. Мы говорили о том, что разум — это орган употребления рассудочных понятий. Следовательно, он есть орган, или начало, вы­сших истин нашего знания. Философия, которая со времен Аристо­теля была наукой о вещах как о сущих, наукой о сущем как таковом, становится отныне наукой о высших истинах. Согласно принципам разума, то, в чем совпадают все помысленные вещи, есть не «бытие», а «истина». Истина разума есть то первоначало, которое исследует философия. Только усматривая в разуме основание умопостигаемос­ти вещей, возможно, говорит Кант, направить метафизику по верно­му пути науки.

Эта философская наука, в этой конкретной форме, — эта наука о нашем знании, — представляет собой, по словам Канта, единствен­ную мудрость: ту мудрость, к которой по природе неудержимо стре­мится человек. Ho мудрость не имеет ничего общего с чувством. «На­ука — это узкие врата, которые ведут к мудрости», — говорит Кант в последних строках «Критики практического разума». Как и для Аристотеля, для Канта мудрость является философской наукой. Ho если Аристотель видел в ней аподиктическую науку, то Кант усмат­ривает в ней умозрение о принципах разума, о высших истинах ра­зума. Намекая на свое время, Кант пишет: «Только такой критикой можно подрезать корни материализма, фатализма, атеизма, неверия, Свободомыслия, фанатизма и суеверия, которые могут приносить все­общий вред, и, наконец, идеализма и скептицизма, которые больше рпасны для школ и вряд ли могут распространяться среди широкой Нублики»[3].

Эта наука о принципах разума открывает горизонт перед новым Измерением в человеке. Теоретическая наука есть знание о том, что

нечто есть; этика есть знание о том, чем нечто «должно быть». Так вот, сопряжение этих знаний, понятых в кантовском смысле, от­крывает возможность особого вида знания: знания о том, что нечто «есть», потому что «должно быть». Знания надежды. Тем самым пе­реплетение природы и разумного блага разрешается у Канта в умо­постигаемый динамизм человеческой жизни. Человек не есть ни чистая данность, ни чистая личность: человек есть нечто, что под­лежит созиданию. «Положенное», или «данное» (das Gegebene), есть «за-данное» (das Aufgegebene). Помыслив человека таким образом, Кант не только преодолевает Просвещение, но и дает набросок буду­щего идеализма и романтизма.

Ho Кант не питал иллюзий относительно того, что его поймут. B самом деле, одни восприняли критику чистого разума как нечто исключительно негативное. Они забывают о том, отвечает им Кант, что эта критика выполнила преимущественно позитивную задачу: освободила пространство для нового типа философской науки и для верования. Отрицать это, говорит Кант, — все равно что утверждать, что полиция не приносит никакой пользы, потому что выполняет негативную функцию, тогда как в действительности она является га­рантом безопасности и свободы. Другие видели в кантовской «Кри­тике» хитросплетение новых слов и устаревших понятий. По поводу одной из рецензий на «Критику чистого разума» Кант пишет: «Это подобно тому, как если бы кто-то, кто никогда не слышал о геомет­рии, сказал, пролистав Геометрию Эвклида: «Эта книга представляет собой систематическое пособие по черчению; автор пользуется осо­бым языком, чтобы дать темные и невразумительные предписания, которые в конечном счете не говорят ничего, кроме того, что каждый мог бы выполнить с одного взгляда»». C другой стороны, «Критика» Канта натолкнулась на высокомерие и деспотизм школ, для которых философия превратилась, по словам Канта, в «филодоксию».

Протесты школ не замедлили о себе заявить. C одной стороны, сами университетские профессора увидели в Кантедокучливого сосе­да, пренебрегавшего ими и их образованностью и своей «Критикой» подрывавшего, по их мнению, основы их учености и авторитета. Дру­гие почувствовали себя уязвленными в своих религиозных чувствах. За некоторое время до того Кант опубликовал книгу «Религия в гра­ницах только разума», где речь шла не о религии Откровения, а о том, что в течение столетий называли «естественной религией». To была эпоха «естественного права», «естественной морали» и т.д. Замысел Канта состоял в том, чтобы изложить свои взгляды относительно знания о трансцендентном и о вере. Ero ссьшки на христианство не только всегда были уважительными, но и провозглашали христианс­тво наиболее совершенным историческим осуществлением разумной веры. Тем не менее, протестантские теологи встревожились. Как это обыкновенно бывает, все эти сомнения сделалисьдостоянием публи­ки. Кант писал: «Если правительства находят уместным заниматься делами интеллектуалов, то их усердной предусмотрительности (как в отношении наук, так и в отношении людей) подобало бы благопри­ятствовать свободе подобной критики — единственной, которая спо­собна придать прочное основание построениям разума. Неуместно поддерживать нелепый деспотизм школ...». Однако по прошествии нескольких лет этот шум достиг ушей самого Фридриха Прусского. B адресованном Канту письме он упрекал его за то, что его фило­софией «злоупотребляют для... низвержения основополагающих и важнейших учений Священного Писания и христианства». Фрид­рих запрещал Канту проповедовать свои идеи, добавив, что «в случае неповиновения непременно нужно будет ожидать неприятных pac- цоряжений» короля. Кант ответил: «Чтобы удалить малейшие сом­нения, я считаю самым надежным заявить Вашему Величеству, как положено вернейшему подданному: впредь я воздержусь от любых публичных высказываний относительно религии, как естественной, так и откровенной, как в моих лекциях, так и в моих сочинениях». И объяснил свою позицию следующим образом: «Отказ от внутрен­них убеждений, их отрицание есть низость; но молчать в случае, по­добном этому, естьдолгподданного. И если верно, что все сказанное Должно быть правдой, не менее верно, что никто не обязан публично высказывать всю правду». Заговор авторитетных профессоров, про­тестантских теологов и публичной власти вынудил к молчанию этого колосса мысли. 06 этой позиции Канта высказывались и продолжа­ют высказываться самые разные суждения.

Как бы то ни было, Кант бьиі непоколебимо убежден, что фило­софия — это метафизика, и что метафизика должна быть строгой и точной наукой. Единственная возможность выстроить метафизику как науку состояла в том, чтобы сделать ее наукой о высших при­нципах разума, рассматриваемого как начало умопостигаемости ве­щей для меня. «Принципах» не в смысле первых очевидностей, на которых покоилась бы вся силлогистическая диалектика понятий, а «принципах» в смысле исходных допущений умопостигаемости для меня. Они пользуются рассудочными понятиями в двух направлени­ях, составляющих два главных порядка принципов разума. Речь идет о познавательном (теоретическом) употреблении понятий и об их чисто мыслительном употреблении. Первый порядок определяется созерцанием, второй — FactumfOu нравственности. B первом порядке разум приводит к рассудку как системе трансцендентальных условий возможности всякого объекта, то есть возможности опыта. Bo вто­ром порядке он приводит к уразумению и мышлению трансценден­тного. Философия всегда представляет собой умозрительную науку об этом двойном употреблении разума: как начала трансценденталь­ной умопостигаемости объектов и как интеллигибельного принципа трансцендентной реальности. Или, если угодно, разум есть принцип теоретического — но только трансцендентального — знания объек­тов и принцип практического, основанного на веровании, но мысли­тельно достоверного знания трансцендентного. Трансцендентальная истина и истина трансцендентная, ставшие возможными благодаря самой структуре разума: вот существо философии, с точки зрения Канта. Философия есть умозрительная наука о принципах разума как основания умопостигаемости вещей для меня. Только таким пу­тем мы выйдем, по убеждению Канта, на верную дорогу, на которой любая метафизика будущего сможет явить себя как наука.

Ї

<< | >>
Источник: Хавьер Субири. Пять лекций о философии . 2007

Еще по теме Философия как знание о трансцендентном:

  1. Значение политической философии и та роль, которую она играет, сегодня столь же очевидны, как это было и всегда с тех пор, как политическая философия появилась на свет в Афинах.
  2. Знание-"что" и знание-"как"
  3. Знание как событие и процесс
  4. Знание как сознательный феномен
  5. Материализм как философия обыденного бытия человека, идеализм и персонализм как философия духовного бытия
  6. Истинное ремесло как знание блага
  7. 1 Средневековая философия как синтез христианства и античной философии. Аврелий Августин
  8. § 3. О трансцендентности и всеобщности моральных ценностей
  9. 11.4. Имманентное и трансцендентное в представлениях о Хаосе
  10. ТЕМА 1. Философия как социокультурный феномен Лекция 1. Философия как социокультурный феномен
  11. Трансцендентный источник рационального знания
  12. Зрительный образ в богопознании, будучи единством активности и пассивности, строит Я трансцендентной энергией духа.
  13. Философия как универсальная мудрость
  14. Философия как модус позитивного знания
  15. Философия как проблема
  16. 9.2. Неопозитивизм как аналитическая философия
  17. 1.7. Роль философии как методологического основания юридической науки