<<
>>

§ 2. Понятие "ментальность" в работах российских авторов

Наибольших успехов в разработке проблем теории ментальности в России достигнуты А.Я. Гуревичем и сотрудниками руководимого им ис­следовательского центра "Человек в истории", а также философами: П.С.

Гуревичем, А.П. Огурцовым, А.Н. Ерыгином, В.П. Макаренко, В.К. Кан­тор, А.С, Панариным, И.К. Пантиным, культурологами: Г.Д, Гачевым,

М. Рожанским, психологами: В.А. Шкуратовым и И.Г. Дубовым.

Известно, что в годы тоталитаризма невозможно было употребление данного термина в научных публикациях. И тем не менее еще в 1969 году сквозь рогатки цензуры А.Я. Гуревич проводит мысль: в сфере социальной психологии "всегда налицо множество неосознанных, автоматически вос­производимых действий, представлений и форм поведения. Неосознанность таких нормативных систем часто повышает их эффективность, поскольку они не осмысливаются, и люди руководствуются ими, не воспринимая их сознательно" (90. 386). Автор, не называя слова "mentaliffi", описывает это состояние. В 1981 году, описывая народное сознание, Гуревич вводит термин "mentaliffi", называя его духовным инструментарием, умственным оснаще­нием, складом ума. (86. 19). От него, по Гуревичу, зависит видение мира, приемы освоения действительности, коллективные психологические установ­ки, т.е. это имплицитные, неявные модели и навыки сознания и поведения. Это не элитарное сознание верхних слоев общества, а сознание нижних на­родных слоев. Уже в эпоху перестройки А.Я. Гуревич ясно и открыто пишет о ментальности. Так, согласно ему, Марк Блок и Люсьен Февр применили понятие "mentaliffi" к умонастроениям, складу ума, коллективной психологии людей в "горячих обществах", находящихся на стадии цивилизации (80. 56­57). Говоря о ментальности больших групп людей, Гуревич замечает, что "понятие ментальности означает наличие у людей того или иного общества, принадлежащих к одной культуре, определенного общего "умственного ин­струментария", "психологической оснастки", которая дает им возможность по-своему воспринимать и осознавать свое природное и социальное окруже­ние и самих себя" (80.

56-57). При этом, по Гуревичу, создается особое миро- видение, которое налагает неизгладимый отпечаток на все поведение челове­ка. И "субъективная сторона исторического процесса, способ мышления и чувствования, присущий людям данной социальной и культурной общности, включается в объективный процесс их истории" (80. 56-57). Для самого Гу­ревича благодатным полем исследования является "Средневековье - эпоха господства ритуала, условного демонстративного жеста, заклинающего или благословляющего слова, строгого этикета во всех социальных отправлениях человека" (80. 65).

Развивая свои мысли, Гуревич А.Я. отмечает, что для изучения мен­тальности, надо изучать установки сознания, что ментальность не официаль­ная идеология и не история общественной мысли. Вообще, духовная жизнь общества богаче и шире, чем сумма политических и философских доктрин, чем религия, ересь, эстетическая мысль и поэтика (79. 16). По Гуревичу, в прокрустово ложе идеологии не укладывается "вся кипучая магма человече­ских эмоций и повседневных жизненных установок, особенности мировиде- нья, способы осознания ими (людьми - М. Ш) самих себя, природного и со­циального окружения, а так же социальное поведение людей и вытекающие из всего этого социально-психологические установки, стереотипы настрое­ния и иные формы психической жизни" (79. 16). Таким образом, А.Я. Гуре­вич раскрывает корни ментальности и дает ее определение с точки зрения исторической психологии. Развивая свои мысли, он говорит, что "обособлен­ная история идей, существует лишь в головах историков - в реальной жизни развивается социальная история идей", которые по-своему воспринимаются обществом и трансформируется им до неузнаваемости (79. 16-17). Касаясь источников для изучения ментальностей, А.Я. Гуревич замечает, что "не су­ществует какой-либо специфической категории источников для изучения ментальностей: любой текст или предмет, возникший в другую эпоху" есть свидетельство, и оно может пролить свет на его сознание.

И, естественно, ментальность делается не на уровне официальном, теоретическом, а на уров­не обыденного сознания" (79. 17). Отсюда, Гуревич ставит задачу и предос­терегает историка: "Ни одной эпохе нельзя верить на слово, нужно вскрыть те представления ее людей о мире и о самих себе, которые, возможно, не бы­ли выражены прямо и всеми словами. Этими представлениями, при всей их смутности и непрорефлексированности, прежде всего руководствуется чело­век в своей повседневной жизни" (79. 18). Ментальность человека создает особое мировидение. А мировидение обратно влияет на творчество человека. И потому, естественно, что "человек как разумное и эмоциональное сущест­во, не ведет себя автоматически, и все его поступки, от элементарно­бытовых до тончайших выражений в сфере творчества, от участия в соци­альных движениях до размышления наедине с собой, в огромной степени обуславливаются той системой мировидения, которая присуща данной куль­туре и стадии общественного развития" (79. 18). Индивидуальное самосозна­ние, если смотреть на него со стороны, может быть квалифицировано как "ложное сознание", но оно может обладать истинностью для его носителей. И, по Гуревичу А.Я., чтобы проникнуть в потаенные зоны сознания, в мен­тальность прошлых эпох, историк-исследователь должен для себя составить вопросник. Но нет общего трафарета для его составления. И прав А.Я. Гуре­вич, замечая, что при составлении вопросника, все зависит от исследователь­ской культуры историка ментальности, от глубины его методологических ус­тановок.

Если выявлены ментальности, то они непременно дают социокультур­ную картину мира, своего рода мировидение, т.е. органическое слагаемое со­циальной жизни (79. 18, 20). И, по Гуревичу, в годы тоталитаризма общест­венные науки страдали от неучтенности менталитета живых, действующих людей, субъектов истории. Так, он пишет: "Игнорирование мировосприятия людей прошлого изуродовало всю картину истории и превратило ее в поле игры социологических абстракций" (79. 22).

Продолжая свои мысли о ментальности, Гуревич А.Я. в другой пуб­ликации называет их автоматизмами и привычками сознания (88. 75). И что "ментальности диффузны, разлиты в культуре и обыденном сознании. По большей части они не осознаются самими людьми, обладающими этим ви­дением мира, проявляясь в их поведении и высказываниях, как бы помимо их намерений и воли. Ментальности выражают не столько индивидуальные установки личности, сколько внеличную сторону общественного сознания, будучи имплицированы в языке и других знаковых системах, в обычаях, традициях и верованиях", - заключает А.Я. Гуревич (88. 75). История мен­тальностей выросла из этнологии, культурной антропологии и социальной психологии. Исследование ментальностей было белым пятном лишь для со­ветской исторической науки. По Гуревичу А.Я., "на Западе проблема мен­тальностей выросла ныне в первостепенную, центральную задачу историче­ского знания" (88. 76). Благодаря работам Марка Блока, Люсьена Февра и их последователей, исследователи вместо истории героев, правителей, государ­ственных деятелей и мыслителей перешли к изучению истории повседневной жизни разных социальных слоев и групп, рядовых людей, общества в целом, констатирует А.Я. Гуревич (88. 76). Говоря о ментальности как о мировиде- нии, составленном из представлений и установок, он выделяет как важные, первостепенные такие ее представления:

1. Восприятие пространства и времени.

2. Отношения мира земного с миром потусторонним.

3. Восприятие и переживание смерти.

4. Сверхъестественный и естественный миры.

Кроме этого А.Я. Гуревич, выделяет различные виды установок:

а) на старость;

б) на детство;

в) на болезни;

г) на семью;

д) на секс;

е) на женщину.

Кроме этого через ментальность проясняется:

1) отношение к природе;

2) оценка общества и его компонентов;

3) понимание соотношения части и целого, индивида и коллектива, степени выделенности личности в социуме (или его поглощенности). Выяв­ляются так же: отношение к труду, собственности и богатству, бедности; от­ношение к различным видам богатства и к разным сферам деятельности; вы­деляются установки на новое, на традицию; дается оценка правилам и обы­чаям, их роли в жизни общества; выделяется особое понимание власти, госу­дарства и подчинения; интерпретируются различные виды свободы; описы­вается степень доступности к различным видам источников и средств хране­ния и распространения информации, выделяются и описываются культуры письменной и устной речи. И это все, вместе взятое, и многое другое, что бу­дет затронуто исследователями в будущем, создает систему, т.е. картину Мира, своего рода широкую панораму культуры. А последняя, по Гуревичу А.Я., тождественна социальной сущности человека, взятой вместе со спосо­бом освоения этого мира (88. 85). Таковы темы исследовательских ин­тересов, сферы приложения метода ментального рассмотрения мира, компоненты самой картины мира. И все это создает единый менталь­ный взгляд на мир в целом.

Ментальности изменяются чрезвычайно медленно, замечает А.Я. Гу­ревич. Говоря о значении ментальности в истории, он подчеркивает, что "любые факторы исторического движения становятся его действительными пружинами, реальными причинами, когда они пропущены через менталь­ность людей и трансформированы ею" (83. 8). Важным признаком менталь­ности является ее неосознанность или неполная осознанность. Потому, есте­ственно, что "в ментальности раскрывается то, о чем изучаемая историческая эпоха вовсе и не собиралась, да и не была в состоянии сообщить, и эти ее не­вольные послания, не отфильтрованные и не процензуированные в умах тех, кто их отправил, тем самым люди лишены намеренной тенденциозности - в них эпоха как бы помимо собственной воли "проговаривается" о самой себе, о своих "секретах", пишет А.Я. Гуревич (89. 115). Знания об истории челове­ка, верованиях и страхах, представлениях и чувствах, поведении и жизнен­ных ценностях - все это дано в ментальности. Гуревич не отказывает челове­ку в его личной ментальности: "Если идеи вырабатывают и высказывают немногие, то ментальность - неотъемлемое качество любого человека, ее нужно лишь уметь уловить", т.е. и слой идеологов имеет свою ментальность (89. 115).

Таким образом, ментальность - пласт сознания, явно не выговорен­ный, текучий и потаенный. Ментальность неавтономна, но нет у нее и меха­нической зависимости от материальной жизни. И потому, по Гуревичу А.Я., "история ментальностей не терпит посредственности и механического редук­ционизма" (89. 124,125). На ментальности сверху надстраиваются все рацио­нальные, осмысленные идеологические системы. И потому без учета этого слоя сознания невозможно понять эпоху и ее людей, ее культуру и ее идеоло­гию. Продолжая свои размышления над природой и сущностью ментально­сти, Гуревич дает (1989 г.) следующее ее определение: "Ментальность - со­циально-психологические установки, способы восприятия, манера чувство­вать и думать. Ментальность выражает повседневный облик коллективного сознания не отрефлексированного и не систематизированного посредством целенаправленных умственных усилий мыслителей и теоретиков. Идеи на уровне ментальности - это не порожденные индивидуальным сознанием за­вершенные в себе духовные конструкции, а восприятие такого рода идей оп­ределяется социальной средой; восприятие, которое их бессознательно и бес­контрольно видоизменяет, искажает и упрощает" (89. 115), т.е. ментальные идеи - плод такого социального образования, которое не осознает, что творит такие идеи. И в основе любых идеологических конструкций идей лежит мен­тальность людей, их создавших.

Ментальности лишь опосредовано связаны с миром идей, с идеологи­ей, господствующей в обществе. Но они ни в коем случае не сводимы к идео­логии, к идеям, витающим в обществе. Их сфера сложна, непредвидима, свя­зана (не прямо) с материальной жизнью, с демографией, с бытом. Есть своя ментальность и у простого народа - "у безмолвствовавшего большинства", практически исключаемого из истории. Они оказываются "способны загово­рить на языке символов, ритуалов, жестов, обычаев и суеверий и донести до сведения историков хотя бы частицу своего универсума" (89. 115).

Продолжая тему ментальности, А.Я. Гуревич замечает, что она есть уровень индивидуального и общественного сознания и всегда проявляет себя как "магму жизненных установок и моделей поведения, эмоций и настрое­ний" (84. 454). Далее он манифестирует, что "ныне мы вынуждены признать существование религиозной, национальной, номенклатурно-бюрократиче­ской, тоталитарной, сервилистской (рабской, угоднической М.Ш.), сциенти­стской и всякого рода иных ментальностей, отнюдь не детерминируемых - или, во всяком случае, далеко не всецело - социальным строем и производст­венными отношениями" (84. 454).

Составляющие картину мира (мировидения) отношения, установки и стереотипы суть основы и феномены ментальности народа. К таким фено­менам Гуревич относит и отношение общества к смерти (84. 455). На наш взгляд, и имя (и отношение к нему общества) тоже является одним из феноменов ментальности народа, ибо составляющие компоненты мировиде- ния неисчерпаемы, неограниченны ("картина мира в принципе неисчерпаема") (84. 454).

Касаясь соотношения идеологии и ментальности, Гуревич А.Я. счита­ет, что "идеологические средства способны активизировать определенные аспекты ментальностей, но они, по-видимому, в большей мере их высвечи­вают и выявляют, нежели создают, ибо пускают корни в обществе преиму­щественно лишь те стороны идеологии, которые находят себе почву в мен­тальностях, перерабатываясь в соответствии с ними" (84. 455). Умонастрое­ния или духовная оснастка людей (т.е. ментальность) постсоветского периода еще плохо изучена, сетует он. От себя добавим, что это приводит к ошибкам в политике и промахам в дипломатии.

По Гуревичу А.Я., ментальность - неотъемлемое качество любого че­ловека, и ее нужно лишь уметь уловить. А вообще, "ментальности образуют свою особенную сферу, со специфическими закономерностями и ритмами, противоречиво и опосредованно связанную с миром идей в собственном смысле слова, но ни в коей мере не сводимую к нему" (87. 7).

А.Я. Гуревич, конкретизируя понятие "ментальность", считает, что она "вездесуща и пронизывает всю человеческую жизнь, присутствуя на всех уровнях сознания и поведения людей, а потому так трудно ее опре­делить, ввести в какие-то рамки"(81. 195). Споря с историками, которые заявляют о неопределенности и двусмысленности понятия "менталь­ность", он заявляет: "Некоторые считают эту нечеткость понятия слабо­стью, но я не могу с этим согласиться. Мы привыкли к дефинициям, но есть вещи, которые объективно существуют, хотя их очень трудно четко определить. Меня, признаться, мало волнует, что mentaliffi трудно опре­делить. Дело в том, что не только человек обладает mentaliffi, не отдавая себе в этом отчета, но и она им "обладает". Я думаю, что неочерченность поля значений, охватываемых понятием mentaliffi, свидетельствует о том, что это явление не осознавалось полностью самими людьми. Но именно поэтому mentaliffi оказывается неодолимой силой, неподвластной контролю нашего сознания. Это своего рода эфир, глобальная среда, в которую погружено наше сознание. Для того, чтобы историк мог с ней совладать, ее необходимо структурировать, и это поможет более глубо­кому пониманию исторической целостности" (85. 50). Человеческое соз­нание многослойно. Тогда у каждого человека мы можем обнаружить разные слои сознания. Поэтому снимается, по Гуревичу А.Я., проблема грубого взаимодействия и противостояния официальной и народной (не­официальной) культуры, т.е. носителями и той, и этой культур выступа­ют одни и те же люди.

Гуревич А.Я., определяя ментальность как субстрат сознания, считает, что для поисков ментальностей надо изучать не только тексты по-латыни, но и живые средневековые языки. "Англосаксонские, кельтские и, особенно, скандинавские источники содержат неисчерпаемый материал по истории ментальностей" (85. 50).

Гуревич А.Я. не является сторонником Л. Февра, который заявлял, что можно историю ментальностей представить как историю эмоций. Для него нет никакой обособленной истории ментальностей, и поэтому надо мен­тальные элементы жизни рассматривать в более широком, глобальном кон­тексте социальной истории (85. 50). Наконец, по его признанию, он благода­рен тем, кто побудил его обратиться к истории ментальности - персонажам скандинавских источников ХШ века. По его словам, он, сначала пройдя школу социально-экономической теории, подошел с марксистско- социологическими категориями к текстам, но "фигурирующие в них люди запротестовали" (85. 49). И источники интуитивно озарили его: "Они заста­вили меня взглянуть в лицо крестьянам и крестьянкам, познакомиться с их системой ценностей, с их верованиями, убеждениями, нравственными нор­мами, которые были приняты в их среде, короче, со всем комплексом их со­циального поведения. Люди перестали быть объектами и заявили о себе в качестве субъектов. Возникло неожиданное для меня взаимодействие между исследователем и предметом исследования. Пришлось иметь дело с социально-психологическими реальностями" (85. 49). Таким образом, проанализировав работы А.Я. Гуревича, мы можем сказать, что у него есть своя система взглядов на ментальность. Он описывает корни, ком­поненты, структуру и функции ментальности, показывает гибкость дан­ного понятия. В своих конкретных исследованиях Гуревич А.Я. показы­вает различные виды ментальностей у людей Средневековья (82). При этом он отнюдь не претендует на роль первооткрывателя термина и ме­тода mentaliffi. Февр и Блок "ввели слово: mentaliffi". Его "трудно пере­вести однозначно: это и "умонастроение", и "мыслительные установки", и "духовное оснащение", и "коллективные представления", и "склад ума". Но для А.Я. Гуревича предпочтительнее всего ее перевод как "ви­дение мира" (91. 510, 518).

Таким образом, А.Я. Гуревич солидарен с медиевистом Франции Мандрю, для которого "ментальность - история видения мира" (Vision du monde).

Ментальность формируется (как матрица) внутри культуры, традиций, языка, образа жизни и религиозности, говорит А.Я. Гуревич. Тем самым он более близок к социогенной теории происхождения сознания и ментальности.

Сторонницей взглядов А.Я. Гуревича является Е.М. Михина. Она от­мечает, что через работы Гуревича А.Я. слова "ментальность" и "ментали­тет" прочно вошли в научную и обыденную речь. Неопределенность слова "mentaliffi" одни принимают за недостаток, другие - за достоинство. И "един­ство ментальности обеспечивается не столько рациональной связью понятий, сколько значимыми для людей ценностями", т.е. получается, что ценности как бы освещают ментальный мир (198. 305). С введением понятия "мен­тальность" "культура предстает теперь гораздо более вязкой, инерционной, почти материальной, неким сплавом духовного и бытового", и представление о культуре "утяжеляется", ей уже труднее "парить" в воздухе" (198. 305). В самой теории ментальности ключевой проблемой является выяснение при­чин механизмов изменения ментальности, считает Михина. И она приводит мнения других исследователей по данной проблеме. Так, Д.Е. Харитонович считает, что сдвиги ментальности происходят под влиянием крупных исто­рических событий. А.Л. Баткин не только не приравнивает друг другу поня­тия культуры и ментальности, но и противопоставляет их. Ментальность, считает он, есть набор стереотипов и бессознательных привычных реакций, и в этом смысле она неподвижна, поскольку стереотипы сковывают, предопре­деляют поступки и мысли людей. Но в ходе использования стереотипов множеством индивидуальных сознаний ментальность раскачивается, "размо­раживается" и начинает "дышать". Движение, которое происходит внутри и посредством стереотипов, незаметно превращает их в нечто иное. Ростки то­чечных сознаний разрушают глыбу традиционного сознания. Таким образом, по Баткину, культура - это движущаяся ментальность, а ментальность - за­стывшая культура. Превращение ментальности в культуру приобретает осоз­нанный характер на пороге Нового времени, но полностью оно не заверши­лось и доныне. Высвобождение культуры и становление личности пока еще остается социальной утопией (198. 307-308), (16). Сам же Баткин определяет ментальность как коллективные представления, через которые обеспечивает­ся воспроизводство господствующих отношений. Он также заявляет: "Я не вполне уверен, что понятие "ментальность" всецело и жестко сопряжено с подспудностью, неосознанностью, анонимностью и длительной устойчиво­стью, эпохальностью данной модели мира. Пусть эти свойства обычно сопут­ствуют ментальности, но последняя, очевидно, может быть также четко фик­сированной, преходяще -ситуационной, групповой. Но всегда это понятие указывает на то, что сознание увидено со стороны и функционально, иными словами, не в отношении к себе же и к нашему сознанию, а в качестве одной из необходимых, как компонент социальной системности" (17. 37). Таким образом, для Баткина ментальность - часть сознания и социальной системно­сти, и вместе с ней меняется (или сама меняет систему).

А.Я. Ястребицкая, исследующая повседневность в рамках теории ментальностей, считает, что "исследования ментальности показали, что Средневековье создало не только философско-идеологический, но и вещный облик, свой тип повседневности" (344. 96). Ястребицкая также считает, что "вывод о предельной сближенности в доиндустриальных обществах хозяйст­венной, социальной, политической и личной, повседневной сфер жизни, тра­диционно подразделяемых и противоставляемых друг другу - один из наибо­лее важных, принципиальных методологических результатов исследований ментальностей" (344. 96), т.е. взаимосвязь всех видов историй стала ясно видна при применении теории и метода ментальности.

Проблему ментальности не обошла своим вниманием также истори­ческая психология. Так, В.А. Шкуратов считает, что "ментальность - поня­тие, альтернативное понятию психики как обобщению лабораторно­эмпирических действий с человеком. В нем сопряжены социолого­культурологический анализ и психологизирующая интерпретация, что позво­ляет его использовать в диапазоне от специальных исторических тем до об­щегуманитарных рассуждений" (325. 109). При этом историческая психоло­гия есть одна из историй ментальностей. Методология здесь дана была Фев- ром (в России подхвачена А.Я. Гуревичем) и опирается на 2 плеча: "гу­манитарно - текстологическую интерпретацию и социальный анализ коллек­тивных структур" (325. 110).

Психологи специфику понятия "ментальность" пытаются использо­вать против поползновений физиологии свести сознание к эпифеномену. По­нятие "тотальный человек", такое важное для философов и психологов, не­возможно, по Шкуратову, расшифровать без теории ментальности. Так, он считает, что "тотальный человек" - это человек в глубинном существовании, понимаемом посредством дешифровки символов, которыми выражается коллективная жизнь не только в языке, но также в обычаях и социальных ин­ститутах. (325. 114). В данном случае Шкуратов В.А. согласен с Гуревичем А.Я. Так, в другой работе он определяет ментальность как видение мира: "Генерализованные черты мировидения погружены в еще более аморфную массу эмоций и образов, которая называется ментальностью", - считает Шкуратов (324. 58). Он также, следуя за Дюби, считает ментальность систе­мой образов и представлений, которые сочетаются между собой по-разному. И они же лежат в основе человеческих представлений о мире и своем месте в мире и, следовательно, определяют поступки и поведение людей. Труднопе­реводимое французское слово "ментальность" (умонастроение, мыслительная установка, коллективные представления, воображения, склад ума, видение мира) в последние годы усиленно заменяется немецким "менталитет". Но перевод неоднозначен (324. 59).

Ценность взглядов Шкуратова на данную проблему в том, что он пы­тается по-своему подойти и решить ряд проблем. Так, он по-своему опреде­ляет понятие "ментальность". "Ментальность можно назвать человеческим измерением исторических макромасс или человеческой активностью, объек­тивированной в культурных памятниках" (324. 59). Шкуратов, различая по­нятия ментальности и психики, утверждает:

1. Понятие ментальности применимо только к человеку, понятие пси­хики - и к животным.

2. Ментальность берется как содержание (образ, представление, поня­тие), психика - как процесс.

3. Ментальность описывает человеческую активность только в кон­тексте определенного исторического материала (при отбрасывании этого ма­териала термин превращается в обыденное словоупотребление или становит­ся еще одним обозначением психики, сознания, деятельности).

4. Психика индивидуализирована и образует структуру, менталь­ность - нет.

5. Психика описывается в субординированных, более или менее одно­значных понятиях, ментальность - в синонимах со смысловыми различиями, но плохо дифференцированных по значению" (324. 59, 60). В целом, по Шкуратову, история ментальностей преуспела при реставрации, реконструи­ровании, "оживлении мертвых останков прошлого" (324. 60). Также "она ввела в оборот пласт документов без авторства, которые определяются в терминах ментальности" (324. 60). При этом само собой, объективно, "при уточнении авторства и способа порождения документов материал приобрета­ет черты психологического субъекта, т.е. к социологическим описаниям и ак­сиологическим квалификациям материала добавляются характеристики субъективации культурных продуктов" (324. 60).

Касаясь истории термина "ментальность", Шкуратов замечает, что у М. Блока он употребляется эпизодически и не претендует на роль категории. Но уже в 60-е годы XX века историки "Анналов" поместили "ментальность" внутри глобального среза прошлого, среди взаимоналожений временных ритмов. Ментальные характеристики вычитываются из юридических актов, хозяйственных отчетов, деловой переписки, демографических данных, гео­графических карт, на которые накладываются методы количественно­статистической истории-клиометрии. Человеческая природа реконструирует­ся вне мер индивидуального человека, в долгой протяженности, превышаю­щей масштабы человеческой судьбы и жизни. Человеческая активность впи­сана в геополитические, климатические, биосферные ритмы. Ментальность присутствует в макроструктурах большого масштаба на правах одного из из­мерений" (324. 61).

"В 70-80 годы история ментальностей чрезвычайно расширяется, раз­деляется на самостоятельные дисциплины и направления", оформляется в числе других и история отношения к смерти (танатология). Сюда приходят семиотика и структурная антропология. "Психология - не привилегирован­ный "донор" внутри истории ментальности, она вовлекается в сложные от­ношения с другими науками о человеке" (324. 61). Психология, беря некото­рые понятия, принципы, методы истории ментальностей, может стать особой психологической отраслью - исторической психологией, предмет изучения которой -психологический склад людей прошлого. И еще, если в тотальной истории "все свести к ментальности", то специфическая область исследова­ния ментальностей исчезает. Тогда, по Шкуратову, "опять возникает необхо­димость историю ментальностей специализировать, отделить от социального и культурологического исследований, с которыми та почти слилась" (324. 62).

О необходимости научной проработки понятия ментальность говорит и другой психолог - Дубов И.Г. Определяя этот термин как видение мира, он также дает его английские переводы. Ценно во взглядах Дубова то, что он считает, что осознаваемые элементы менталитета связаны (а то и базируют­ся) с неосознаваемыми, что понятие "менталитет" близко к понятию "нацио­нальный характер" и тождественно коллективной ментальности (108. 20-29).

Не обошел своим вниманием проблему ментальности и историк науки и техники Михаил Рожанский. Понятие "ментальность", по его мнению, есть поправка к просветительству, которая отождествляла сознание с разумом. По

Рожанскому: "Mentaliffi означает нечто общее, лежащее в основе сознатель­ного и бессознательного, логического и эмоционального, т.е. глубинный и поэтому труднофиксируемый источник мышления, идеологии и веры, чувст­ва и эмоций" (240. 459). Ментальность связана с социальной жизнью, заме­чает Рожанский. Но она также имеет и свою историю. Рожанский верно за­мечает, что "понятие mentaliffi - результат атомизированного гражданского общества, в котором каждый индивид подчеркивает суверенность своего ми­ровоззрения" в оппозиции к идеологии (240. 460). Появление mentaliffi озна­чало "факт существования дополитических основ мышления", и власть иму­щим в ХХ веке надо было с этим явлением считаться, согласовывать свою политику с общественным мнением и умонастроениями масс. Но в России термина, аналогичного понятию "ментальность", нет. Это Рожанский объяс­няет тем, что теория Маркса была превращена здесь в пропагандистскую апологетическую схему, и все подменялось здесь понятием "классовое созна­ние". Близки к понятию "ментальность" понятия "духовность", "мировоззре­ние", "стиль мышления", "дух эпохи". Но пока мы берем взаймы у Запада понятие "менталитет". Но со временем наша наука выдвинет тождественный "ментальности" свой термин, замечает Рожанский (240. 461-463).

Одним из первых в России свое слово о ментальности сказал В.П. Визгин. По его мысли, ментальность - "совокупность готовностей, установок и предположенностей индивида или социальной группы действовать, мыс­лить, чувствовать и воспринимать мир определенным образом" (45. 176). Подход Визгина к данной проблеме интересен и тем, что наряду с прежде на­званными основами ментальности, такими как традиции, культуры и соци­альные структуры, он называет также среду обитания человека, что особенно важно для малочисленных народов Кавказа, да и всего мира. Среда обита­ния, "малая родина" влияет на психику, на подсознание и сознание. Особый космос создает особое мировидение, мироощущение, ментальные установки и стереотипы. Если горца оторвать от гор или предгорий и бросить в мир ци­вилизации, то без подготовки он быстро погибнет, то же самое и с лесным человеком. Пример: персонаж Арсеньева Дерсу Узала.

По Визгину, ментальность сама, в свою очередь, обратно порождает мир традиций, культур, т.е. она тем самым является порождающим сознани­ем (45. 176). Ментальность есть, таким образом, по Визгину, "трудноопреде­лимый исток культурно-исторической динамики. Ядро ментальности нахо­дится между "коллективным бессознательным", его "архетипами" и лабиль­ными историческими формами общественного сознания, считает Визгин, т.е. ментальности имеют свой исток и свою историю.

Исследователи 90-х годов XX века говорят уже о бизнесной особой ментальности.

Пересматривая определение нации, можно говорить, что наряду с дру­гими признаками здесь важны общая культура и менталитет. Так, П.К. Греч­ко заявляет, что здесь культура и менталитет тесно взаимосвязаны: культура проявляется в менталитете, как и менталитет - в культуре. "В противном слу­чае менталитет окажется чем-то врожденным, биологически наследуемым, что не верно" (73. 21, 44). Но Гречко не отказывает ментальностям в генети­ческой предрасположенности, т.е. как выразился журналист А.Васинский: "Ментальный уровень залегает на дне генов" (41).

Для Гречко менталитет - стереотипы и установки мышления, но не всё мышление. Сами стереотипы и установки являются для человека естествен­ными, само собой разумеющимися. "Они, как правило, невербализуемы, ма­ло поддаются воздействию сознания, срабатываются автоматически, непро­извольно" (73. 45). И он приводит примеры: "Мы имеем в виду именно мен­талитет, когда говорим, что американцы прагматичны, англичане деловиты, немцы педантичны" (73. 44). Для Гречко мышление, особенно-логическое, шире понятия "менталитет". Но следом он же опровергает себя, заявляя, что "в культурно-ментальный комплекс нации входит чувство этнической при­надлежности, т.е. какое-то бессознательное переживание общего происхож­дения, безотчетной "симпатии", единой судьбы". "Нацию не вычисляют, ее чувствуют", - заявляет Гречко. И если человек потерял чувство этнической принадлежности, добавляет он, то он (человек) порвал с нацией, потерян для нации (73. 45). Гречко, сам не осознавая того, говорит об одном подспудном, неосознаваемом до конца элементе нации, который выходит из общего мен­талитета. И вообще, он менталитет приближает к сознанию. Установки и стереотипы, действующие в сфере ментальности, не чисто сознательны: они полубессознательны. То, что Гречко имеет в виду под менталитетом, - это скорее всего поведенческое сознание.

Академик Барг М.А. менталитет определяет как совокупность симво­лов. Они созданы для общения и служат в повседневном обиходе онтологи­ческим (ответ на вопрос "что это?") объяснением, знанием о мире и человеке в нем, говорит Барг (14. 4). Важно, что он поднимает вопрос об идентичности менталитета среди его носителей. По его мнению, это обусловлено социаль­но-историческими условиями существования людей и их сознания. И прояв­ляется эта идентичность менталитета среди его носителей в их способности наделять одним и тем же значением одни и те же явления объективного и субъективного мира, т.е. тождественным образом их интерпретировать и вы­ражать в одних и тех же символах (14. 4) Конечно, сведение ментальности к символам сужает круг их действия; на самом деле они, если не беспредель­ны, то достаточно широки. И еще, все исследователи говорят о трудноопре- делимости понятия "ментальность", и если мы их сведем еще и к символам, то еще больше их зашифруем, засекретим. К символам нужны ключи, коды расшифровки. И тогда все культурные явления будут требовать свои, уни­кальные ключи расшифровки. И такой подход усложнит и без того нелегкий труд историков ментальностей. Но подход Барга (как и другие) имеет право на существование.

О силе воздействия менталитета на людей достаточно убедительно высказался М.А. Розов (244. 25). Его величество менталитет - явление скры­тое, но мощное. По Розову, менталитет - "это то, что полностью не высказа­но, не осознано, не сформулировано, но существует и определяет отношение человека к миру. Оно существует на уровне образцов поведения, образцов выбора, на уровне отдельных оценок и предпочтений, которые, не оставаясь гласом вопиющего в пустыне, подхватываются другими людьми и форми­руют незаметно их сознание. Это некоторая традиция, которая подобно мощ­ному потоку увлекает людей и незаметно заставляет их делать и говорить то, что делают и говорят другие, создавая при этом иллюзию естественности и безусловности собственного поведения" (244. 25). По Розову, действие мен­талитета проявляется также и в науке, через силу традиций в ней. Как прави­ла языка строги, так и строга сила менталитета.

В самом деле, в этикете и грамматике языка человек может не знать правил, но может действовать в рамках знаний, полученных через поколен­ческие, социальные эстафеты, т.е. человек может идти, особенно не задумы­ваясь, вместе с социальной и языковой средой под сильным давлением мен­талитета. И, по Розову, "если вы попытаетесь уклониться от этих правил (правил языка и поведения - М.Ш.), вас тут же поправят" (244. 27), т.е. став­ший менталитет, вступая в свои неумолимые права, приобретает силу кон­сервативных предписаний. О национальной ментальности сейчас много го­ворят публицисты. Ученые пишут сдержаннее. Во времена распада СССР в Прибалтике ученые много дискутировали на тему: что есть национальный менталитет? Понимая большей частью под менталитетом разум и мышление, прибалтийцы считают, что "основу национального менталитета составляет менталитет отдельной личности. А это, прежде всего, свобода творчества, свобода мысли, выбора, суждений и стремлений. Основа менталитета нации - в ее свободе. Онтологическое определение национального менталитета сво­дится к "способности нации абсолютно определять свою судьбу, реализуя эту способность как собственную, от своего имени, под свою ответственность, самостоятельно и для себя. Это одновременно и онтологическая потенция, составляющая основу национального менталитета" (195. 149). В данном оп­ределении под менталитетом понимается, на самом деле, национальное са­мосознание и поведение. По нашему же мнению, национальная менталь­ность есть сложная система взглядов на мир, на чужие традиции и обычаи. Национальная ментальность - сложный клубок духовного образования, где имеется и важна нормативно-оценочная сторона сознания, и, как следствие этого, имеются своеобразные национально-этнические, духовно-ценностные ориентиры, которые способствуют выживанию этносов (особенно малочис­ленных народов) при всех исторических коллизиях. Можно сказать, что на­циональная ментальность есть затаенная мудрость (а то и философия, в ши­роком смысле слова) народа. Эта мудрость, т.е. жизненная философия, не афишируется, не выставляется наружу в обычное время. Их манифестируют лишь в часы пик, в моменты истин. Ментальности, как мироориентационные чувства, ощущения и представления, проявляют себя в особом мировидении и поведении людей. К примеру, в конце концов, русского делает русским его ментальность, т.е. русскость русского проявляется через его ментальные ус­тановки и стереотипы, которые, как и у любого народа России, медленно ме­няются в сторону европеизации. Можно заставить народ принять чужую идеологию, но ментальность - нет. Она как особый стиль мышления, как особая правда народа по природе прогрессивно-консервативна, т.е. она мед­ленно отбирает из опыта этноса жизнеспособное, апробированное (опыт, дос­тавшийся ей кровью и потом) и аккумулирует их у себя в виде народной мудрости. Скрытая структура ментальности этноса проявляется в пороговых экзистенциальных ситуациях в жизни народа. К примеру, для народов Кара­чаево-Черкесии она проявлялась и проявляется в здравицах, в предисловиях и послесловиях к намазам (молитвам), в слове об умершем, в слове эфенди (уаз), в завещании умирающего (уасият), на суде, на родовом и семейном сборе, в молитвах-просьбах об уходе - снятии болезни с ребенка, с раненого, в молитвах об уходе засухи, в инвективах, в угрозах врагу, в инициационных суггестиях, в плач-песнях, в особого рода языках (охотничьих, языках с под­текстами, жаргонах), в письмах к родным из армии и в армию к новобран­цам, в словах влюбленных, в прямых просьбах верующих к богу, в обраще­ниях к начальству и чиновникам, в дебатах, докладах, решениях и требова­ниях национальных общественных организаций, игнорирование требований которых опасно для социального мира и согласия.

Человек, живя по меркам национальной ментальности, ощущает себя комфортно, психологически неуязвимо. Параметры поведения и мышления, заданные ему национальной ментальностью, конечно, не освобождают его от прав и обязанностей гражданина России. Человек лишь самокоррелирует свое поведение и мышление с всеобщим, с законом для всех, но внутренне, ментально, понимает и делает его своим по-своему. Каждый этнос имеет право на свою ментальность, на свою истину, на свое национальное лицо и психологию: лишь тогда он существует как субъект истории и культуры.

Ментальность - не предрассудки народа, а его сокровенное слово, его истина жизни, и с ней надо считаться как с частью культуры любого народа. Национальная психология, менталитет и поведение нации еще как-то вос­принимаются политиками, но с ментальностью малочисленных этносов, их образом мыслей неособенно считаются, и это часто приводит к политическо­му тупику или к падению престижа, имиджа или даже к отставке политика. Знание, внешнее изучение чужого национального менталитета народа еще не дает знания ментальности этого народа. Чтобы понять чужую ментальность (сибиряка, африканца, мусульманина, японца; профессиональную: летчика, моряка, геолога и т.п.), в неё надо "войти". И отбросив все предрассудки, сделать своим внутренний мир тех, к кому пришел не изучать, а жить. Это больше, чем переменить веру; это - стать признанной частью этноса. Беда маргиналов в том, что они не всегда доходят до глубин, до понимания мен­тальностей двух представляемых им народов, они как бы зависают между народами, понимая их умственно, но не ведая их чувств, эмоций, настроений, традиций, т.е. их менталитета. Национальная ментальность внутренне струк­турирует и обосновывает национальный этноменталитет, поведение по кли­ше традиций.

Логика национальной ментальности обычно не объяснима с точки зрения здравого смысла. Она узуальна, т.е. рассыпается, если отделена, изъя­та из контекста традиционного сознания и культуры. Национальное поведе­ние под влиянием внешних предписаний и институтов может проявлять себя часто совершенно иначе, чем предписания феномена - национальной мен­тальности (320. 32-33).

Здесь мы не касаемся сущности русского менталитета (об этом много писали Бердяев Н.А. и другие философы зарубежья), это предмет отдельного серьезного исследования. Коснемся лишь того, как не надо представлять рус­скую ментальность. В Польше, в Катовице, был выпущен словарь "Русский менталитет", где дается субъективная характеристика российского самосоз­нания. Это польский взгляд на постсоветское сознание (23. 189). Авторы пи­шут о том, что советская ментальность строилась на искоренении националь­ного самосознания любого народа, что, конечно, неверно. Советскую мен­тальность пытались в 20-30-е годы строить на основе классовой, но эта тен­денция ослабела к 60-м годам. И потому советскую ментальность строили на основе этноменталитета крупных наций с социалистическими поправками, конечно. Неверно также предположение польских исследователей, что рус­ская ментальность породила (как один из элементов) советскую менталь­ность. Навязывания русского образа жизни и мыслей другим народам как образца не происходило; другое дело, что через язык и индустриализацию появлялась не русская, а внешне русская, но по сути индустриально-аграрная, а временами и милитаризованная ментальность. Глубинные гуманистические ценности русского народа, его менталитет испытали большие потрясения и понесли несомненные утраты под влиянием идеологии. Но, по-нашему убеж­дению, ментальность русских не стала советской. Она пережила период де­формации и идеологического ослепления, но осталась самой собой.

П.С. Гуревич и О.И. Шульман подошли к понятию "ментальность" с позиции культурологии. Для них "ментальность (или менталитет) - это отно­сительно целостная совокупность мыслей, верований, навыков духа, которая создает картину мира и скрепляет единство культурной традиции или какого- нибудь сообщества" (98. 125). Восприятие мира, по ним, формируется в глу­бинах подсознания. Тогда ментальность, как особый тип мышления, есть то "общее, что рождается из природных данных и социально обусловленных компонентов и раскрывает представление человека о жизненном мире. На­выки осознания окружающего, мыслительные схемы, образные комплексы находят в ментальности свое культурное обнаружение" (98. 126).

Авторы показывают своеобразие взятого из христианства линейного, европейского мышления и взятого из язычества кругового мышления. Они пишут о "мыистической" философии и логике в африканской культуре. Со­гласно "мыизму", вместо картезианского: "Мыслю, следовательно, сущест­вую" - надо следовать логике: "Я существую, потому что существуем мы, а поскольку мы существуем, существую и я". Гуревич П.С. и Шульман О.И. отличают ментальность как самостоятельный феномен от общественных на­строений, ценностных ориентаций и идеологии. Ментальность, по ним, "вы­ражает привычки, пристрастия, коллективные эмоциональные шаблоны" (98. 128). "Общественные настроения переменчивы, зыбки, ментальность же от­личается более устойчивым характером. Она включает в себя ценностные ориентации, но не исчерпывается ими, поскольку характеризует собой глу­бинный уровень коллективного и индивидуального сознания. Ценности осоз­наваемы, они выражают жизненные установки, самостоятельный выбор свя­тынь. Ментальность же восходит к бессознательным глубинам психики. В этом смысле она далеко не всегда артикулируется ее носителями. Чаще всего ментальность реконструируется исследователем путем сопоставления с дру­гой ментальностью. Захватывая бессознательное, ментальное выражает жиз­ненные и практические установки людей, устойчивые образы мира, эмоцио­нальные предпочтения, свойственные данному сообществу и культурной тра­диции" (98. 128). Выявляя степень сходства и различия между ментально­стью и идеологией, авторы пишут, что "ментальность, как и идеология, мо­тивирует образ действий, однако далеко не всегда предлагает отчетливые, отрефлексированные схемы поведения. Идеология как совокупность форм мышления и ценностных представлений более аналитична, нежели менталь­ность, которая в большей степени опирается на стихийные, полуосознанные схемы поведения. На характер ментальности оказывают воздействие тради­ция, культура, социальные структуры, бессознательное, вся среда обитания" (98. 128). Такое различение ментальности и идеологии, ментальности и цен­ностей нам кажется вполне оправданной и ценной. Гуревич П.С. и Шульман О.И., развивая данную проблему, добавляют, что "ментальность как понятие позволяет соединить аналитическое мышление, развитые формы сознания с полуосознанными культурными шифрами. В этом смысле внутри ментально­сти находят себя различные оппозиции: природное и культурное, эмоцио­нальное и рассудочное, иррациональное и рациональное, индивидуальное и общественное" (98. 129). Продуктивно это слово используется, по словам ав­торов, для анализа архаики, мифологического сознания. Но сегодня с помо­щью этого термина (= менталитета) толкуют об образах мыслей, душевном складе различных типов общностей. Проводя различия между культурами, они говорят о различных видах ментальностей: примитивной (дологиче­ской, с принципом партиципации); античной, где впервые появились вели­кие схемы мышления и сознания; средневековой, где христианство задавал тон и формам и стилю мышления. И даже "антропоморфная карта Опицину- са оказывается одновременно "морализованной картой", "символической географией", ("грех и дьявол царят в мире, но зло не просто распространено вокруг, оно гнездится в душе самого Оципинуса" (дьявола - М.Ш.) (98. 136). Страх в Средние века разрастался до степени фобий и массового психоза. И тем не менее "менталитет средневековой культуры, по словам Гуревича П.С. и Шульмана О.И., выражается в нарастании личностного самосозна­ния". И "это не только безличные штрихи культуры. Это самовыражение че­ловека, способ его самореализации и самопонимания" (98. 137). Гуревич П.С. и Шульман О.И. показывают, что психоаналитическое американское понятие" национальный характер" тождественно термину "ментальность", так как это есть поиск "первопричины предрассудков, привычек и пристра­стий", присущих всем членам общества (98. 137). А постструктуралисты (Фуко) выдвинули понятие "эпистемы", которая сближена с понятием "мен­тальность", считают авторы. Касаясь предмета истории ментальностей, Гу­ревич П.С. и Шульман О.И. дают ему свое определение: "Предмет истории ментальностей - реконструкция способов поведения, выражения и умолча­ния, которые передают общественное миропонимание и мирочувствование, представления и образы, мифы и ценности, признаваемые отдельными груп­пами или обществом в целом" (98. 137).

Культурологический подход к определению понятия "ментальность", предпринятый Гуревичем П.С. и Шульман О.И., - несомненно новый шаг, новый подход к "горячей" теме. Ценность такого подхода заключается в том, что авторы решают одновременно несколько задач: определение термина "ментальность", отличие ментальности от идеологии и теории ценностей, от психологии, сочетание учебного и научно-познавательного начал в одной статье.

Объявленное после первой мировой войны Марселем Моссом "изуче­ние ментальности входит в моду" поистине происходит в России только сей­час, в 90-х годах ХХ века. Наличие в ходу в общественном сознании такого термина говорит о свободе духа индивидов, о начале их раскрепощенности от тоталитаризма, о возможности свободно излагать свою правду, свою точ­ку зрения. Тому пример: обсуждение за "круглым столом" в редакции жур­нала "Вопросы философии" российскими учеными проблемы "Российская ментальность". "Что такое ментальность или менталитет: определенные ар­хетипы, коллективное бессознательное или какие-то структуры национально­го характера? Представляет ли она собою некий инвариант, абсолютно неиз­меняемый или это нечто вариативное, гибкое, подвижное? Существует ли единая ментальность для всех этносов, народов и наций России? Не возника­ет ли новый миф в разговорах о менталитете? Как ментальность выражается в современных политических, идеологических, духовных движениях? Как она обнаруживает себя в тех разломах, которые сейчас переживает Россия? Совместима ли прежняя российская ментальность с нынешним путем ре­форм? По всем этим вопросам высказываются участники "круглого стола" (53). (140), (207), (176), (212), (213).

Так, по Г.Д. Гачеву, образное начало, образный априоризм есть осно­ва ментальности. У Гачева вместо термина "ментальность" - Космо-Психо­Логос как структура национального целого. Национальное целое у него со­стоит (подобно любому имеющему тело, душу, дух) из единства националь­ной природы (Космос), национального характера народа (Психея) и склада мышления (Логос). Национальная целостность - это как бы энтелехия бытия целого. Русская ментальность - часть, производное, "примыкающее" (по тер­минологии Г. Гачева) к некоему Целому, т.е. к Космо-Психо-Логосу. А Рус­ский Космос (мать-сыра Земля и женское начало - субстанция (государство)) - субъект истории (народ). Форма русской логики, по Гачеву, не стыкуется с логикой западной ментальности. Русский ум начинает с некоторого отрица­ния, опровержения в качестве " тезиса-жертвы" "Модель - схема Русского Космоса - это Путь - дорога, Русь - тройка, космодром в однонаправленную бесконечность", - пишет Георгий Гачев (53. 25-28).

Форме русской логики присуща незавершенность, многоточие. Пси­хика русского человека строится по Космосу, она замедленная. Шаг Про­странства и Шаг Времени в России не соответствуют, и "это вечная трагедия, рок России и русского социума, который сказывается и в русском Логосе. В нем естественен задний ум" (53. 27). "Русский логос есть как бы выраже­ние трех субъектов:

а) России - мать-сыра Земля и женское начало;

б) логос Государства;

в) логос народа.

Россию умом не понять, не охватить. Здесь рассеянное бытие, разре­женное пространство, несплошная цивилизация. И Матушку-природу лучше всего постигали литераторы. Здесь не вполне работает рассудочная логика, а работает образ, образное мышление, замечает Гачев. Логос Запада, вестер­низированный, жестокий мы предлагаем как Логос Государству Российско­му. Создаем державный логос. И с ним борется интеллигенция опять гото­выми блок-моделями с запада. "Третий субъект - Народ - "светер". Его логос - это песня, поэзия, блатной мат и безмолвие", - пишет Гачев (53. 28).Подход Гачева ценен тем, что предпринимается попытка осмысления России в ее же русских терминах. Космо-Психо-Логос - это попытка образного осмысления России, это целый комплекс ментальностей.

Пантин И.К. говорит, что ментальность нельзя сводить к системе цен­ностей. Менталитет - "это своеобразная память народа о прошлом, психоло­гическая детерминанта поведения миллионов людей, верных своему истори­чески сложившемуся "коду" в любых обстоятельствах, не исключая катаст­рофические" (213. 29-33). И поэтому проблему менталитета, по Пантину, можно поставить идеологически и социально-исторически. Это даст объяс­нение тому, что лежит в основе социального строя и бытия России. Россия, занимаясь веками обороной и войнами, а также модернизацией народного хозяйства, всегда опиралась на сильную центральную власть. Идея народной монархии, как сильной власти, всегда (до 1917 г.) была популярна в России. А с октября 1917 года уже диктатура пролетариата импонировала массам. Для России трех последних веков есть некий инвариант - вестернизация на­чинается сверху. Сначала бурно идут реформы, а после - контрреформы. Слабость России - в отсутствии " третьего сословия". Хотя уже нельзя гово­рить (так как исторически исчезло) о "монархической доминанте" в россий­ском менталитете, но пиетет перед сильной властью, желание вручить ей свою судьбу еще живы. "Точку опоры политической воли россиянин склонен выносить вовне, связывая ее с верховной государственной властью. На про­тяжении веков его главное желание относительно власти заключалось в том, чтобы правительство управляло им для него, а не против него. Политическая жизнь, идея гражданского общества, ценность личной свободы, свободы сло­ва до сих пор чужда россиянам". И "вмешательство высшей власти - зовись она царской, партийной, президентской, все равно - все еще, к сожалению, отвечает психологической потребности россиян" (213. 32). Для России, по Пантину, характерна сила исторической инерции. Лишь центр, Москва, про­являет инициативу, а остальная Россия молча ждет или отвергает инициати­вы сверху. А потому "для русского менталитета имеют огромное значение гигантские размеры страны", - замечает Пантин (213. 32). Его мысли ценны тем, что менталитет русских он связывает с их установкой на сильную власть. Консерватизм российских провинций объясняется громадностью тер­риторий, их малой связанностью.

Панарин А.С., продолжая разговор о российском менталитете, заме­чает, что перенос на российскую почву таких явлений, как рыночная эконо­мика, парламентская демократия, правовое государство и т.п., не должен происходить бездумно. Эти явления небезразличны российскому менталите­ту, они для него не внешние. Посягательство на уже существующие инвари­анты бытия грозят опасными деформациями. Спешащие переделать наш менталитет говорят о российском консерватизме (212. 33-36). Но сегодня, по Панарину, консерватизм "выступает как реакция на угрозу тотальной деста­билизации". Мир сегодня хрупок, потому не позволительны непродуманные почины. Консерватизм охраняет. Россиянин не знает двух стабилизационных уровней самоидентификации, что для европейца естественно, когда он гово­рит:" я - немец" или "я - француз", но также "я - европеец". У россиян нет ме- танациональных гарантий. Драматизм российской судьбы и в том, что здесь, как нигде в мире, расходятся, разведены до предела великая письменная (ци­вилизационная) и малая народная (устная) традиция (212. 35). Адепты пись­менной культуры идут чаще с властью. А власть, доктринерски проводя ре­формы, наталкивается на сопротивление " молчаливого" большинства. Про­исходит отрыв авангарда, реформаторов от основ национальной культуры, замечает Панарин. Это происходит из высокомерного отношения к "темной" национальной традиции.

Сегодняшнее постмодернизаторство в России имеет теоретически два исхода. Если все останется по-старому, и модернизм есть лишь кокетничанье с традицией, то все "неевропейские менталитеты обречены на жесткую ре­конструкцию в виде модернизации и вестернизации", если же постмодер­низм - серьезное решение, то мы можем ждать реабилитации неевропейских культур и расцвета традиционных менталитетов, которые относятся к приро­де и морали по-иному, нежели в Европе, т.е. нас ждет цивилизационное и культурное разнообразие. И потому возможны две формы реформационных постмодернистских педагогик: мягкой, наподобие сократовского "анамнеси- са" - припоминания, или жесткой, в духе жестких технологий "перевоспита­ния" и социальной инженерии. И когда Россия решит однозначно свою иден­тичность, то "тогда специфика российской ментальности исчезнет", замечает Панарин (212. 36). Из-за экзистенциального напряжения между Западом и Востоком у народов происходит потеря и поиск своей идентичности.

Японский менталитет связан более с традициями, с этикой труда, с ответственностью и коллективным благом, т.е. немодернистский народ Япо­нии "гораздо более уютнее себя чувствует в постиндустриальную эпоху", чем те же американцы, расставшиеся с традиционными ценностями. Говоря о драматизме России и российской ментальности, Панарин замечает, что дру­гие народы этот драматизм прошли (как согласование больших и малых традиций), а "драматизм России заключается в том, что эта драма постигает ее и в ХХ веке тоже" (212. 38), т.е. Россия периодически ищет себя во все­мирной истории.

Макаренко В.П., выступая за "круглым столом", говорил о россий­ском политическом менталитете. Всякий заговор против власти на Руси ото­ждествлялся с дьявольской силой. Это дано даже в языке: власть (=орлиный глаз) вездесуща, и, чтобы от нее избавиться, надо ее положить под левую подмышку. Левая подмышка - дьявольская сила (Леви-Стросс).

По Макаренко, кризис российского менталитета означает кризис сис­темы регулятивов, выраженных в языке политики (176. 39). Рухнуло прежнее общество, вместе с ним - и язык, и жаргон этого общества. И теперь мы не можем и не знаем, с кем себя идентифицировать. Отсюда - кризис ментали­тета. А вообще, по Макаренко, "языковой строй обнаруживает специфику менталитета... Менталитет обнаруживает себя как фактор политического процесса, как когнитивный фактор. И обсуждение специфики российского менталитета предлагает осмысление функционирования менталитета, как феномена общественной жизни" (176. 39). Позиция Макаренко интересна и ценна тем, что предпринята попытка разобраться в политическом менталите­те, исходя из языка власти, исходя из народного языка в прошлом.

Для В.К. Кантора понятию "ментальность" тождественно русское ста­ринное и точное выражение "умственный и духовный строй народа" (140. 39). Россия, в противовес европеизму, в прошлом столетии выдвинула кано­ническую государственную формулу - триаду: православие, самодержавие, народность. А с октября 1917 года ее заменили партийность и народность. И царское и большевистское руководства страны насаждали "психологию оса­жденной крепости" - кругом враги. Отсюда:

а) личность должна была жертвовать себя во имя государства;

б) Россия - мессия, освободитель всего (сначала православного) пора­бощенного мира.

Кантор приводит слова из герценовского "Колокола", "по-чаадаевски сурово и жестко характеризующие нашу ментальность": "Забота о будущем не в нашем духе; на словах готовы мы взвалить на свои плечи хоть все чело­вечество, будем социалисты, демократы, будем говорить о высокой честно­сти с глазами в крови; на деле - боимся всякого труда, всякой мысли, живем настоящей минутой; наш чиновник ворует для того, чтоб покутить, купец мошенничает, чтоб сыну чин доставить, мужик работает, чтоб пьяну напить­ся. Даже материальной заботы о будущем нет, на того, кто об этом думает, в России показывают пальцами, он предмет насмешек и неприязни", т.е. суще­ствует "мечта и борьба за будущее", но нет "заботы о будущем" (140. 39-42).

Изменяется ли сегодня ментальность? Кантор сомневается: " Тирания принудительного единомыслия ушла, но многие жалуются: стало легче ды­шать, но труднее жить. Исчезает духовность, творческое начало. Принужде­ние политическое сменилось экономико-политическим. Люди не думают о высоком, стали прагматиками, "... "пропал страх перед государством, а также любовь к нему" (140. 42-43).

"Чистый" национализм в России никогда не работал, а облекался он в формы мессианизма, пролетарского интернационализма и т.д., т.е. испыты­валась вражда ко всему иноземному. И Кантор считает, что "этот основной архетипический механизм культуры, определявший ее ментальность, остался прежним" (140. 44). Появились новые идеи: идеи открытого общества, ры­ночной экономики. Но "государственность в коллапсе, а гражданское обще­ство еще не состоялось. ... Пропагандируют впервые в истории не верную службу, а умение работать на себя, все хотят быть счастливы не в отдален­ном неопределенном светлом будущем, а завтра", - заявляет Кантор. Те­перь все хотят устроить себе жизнь, не полагаясь на государство, а на себя, на личные усилия, ум, талант, умение и ловкость. Люди хотят научиться ра­ботать самостоятельно, без государственного принуждения. И Кантор спра­шивает: "Выдержит ли эту свободу привыкшая существовать по закону воен­ного времени - закону "палки", закону принуждения - российская менталь­ность?" И если кто-то из писателей говорит, что Россия постепенно становит­ся "скучной как Бельгия и Голландия", то на это можно ответить: нам не хва­тало раньше трезвости и благоразумия, и "хватит интересовать мир нашими бедами и трагедиями", "гордясь ими как знаком отличия от других", - верно замечает Кантор. Россия остается Россией, российская ментальность - рос­сийской ментальностью. Проблемы, трудности и особенности России не сра­зу исчезнут. Но, возможно, период ее "подростковости" кончается, и она бе­рет на себя взрослые заботы, говорит оптимистично Кантор. "Быть взрослым нелегко, больше ответственности, но это и некоторая гарантия от самоубий­ственных и жестоких поступков, свойственных молодости" (140. 45). Кантор понимает под ментальностью умонастроения масс. Говоря о русской мен­тальности, он часто имеет в виду (неосознанно) черты русского характера, правильно подмечая многие черты этого характера, а по его словам - мен­тальности. Можно не согласиться с мнением о сохранении в измененном ви­де русского национализма. Народ, который был замкнут, кроме самого себя толком никого не знал, конечно, ожесточен, видя, что цивилизация ушла вперед, ожесточен на все и вся, и это пройдет с наступлением, по словам Кантора, периода его взрослости, когда он втянется в мировое хозяйство, в мировую культуру и мышление всечеловеческими масштабами. И это проис­ходит сегодня.

В выступлении А.Н. Ерыгина за "круглым столом" отмечено, что миф и религия явились решающими элементами при образовании и развитии русской духовности. С XVIII века появляется русский Логос. И его можно назвать "Логосом не как чем-то интуитивным, присущим народному созна­нию, но тем, что образует верхний, собственно логосный пласт самого лого­са, который нашел свое классическое выражение. .. в европейской традиции" (120. 47). Специфика русского логоса будет непонятна в рамках метафориче­ского, метонимического, синекдохического или иронического мышлений; она выпадает из европейской нормы. "Логос по своей стилистике символичен. Это логос - символ", - считает Ерыгин. Но может показаться, что в русском менталитете не было западных корней. На самом деле, по Ерыгину, корни свободомыслия, свободолюбия и права были. Уже с XIX века русский либе­рализм постоянно подчеркивал свой европейский характер, и это "одно из выражений нашей своеобразной ментальности", - замечает Ерыгин. Споря с оппонентами из "круглого стола", Ерыгин замечает, что "русская культура - предельно открытая культура. Русский народ по своему менталитету - народ открытый, дающий возможность ужиться в рамках российского культурного поля самым различным культурам" (120. 49). Позиция А.Н. Ерыгина близка к позиции Г.Д. Гачева. Это своего рода философские размышления на гачев- ские темы. Ерыгин подчеркивает европеизм и в проблематике, и в стиле мышления русских, но при собственном российском менталитете. Миф и ре­лигия явились решающими факторами в развитии русской духовности. Из мифа и религии Русь пошла вперед к государственности, философии, культу­ре.

Огурцов А.А. замечает, что в ходе дисскусии "были выявлены ком­поненты российского менталитета, как разрыв между настоящим и будущим, исключительная поглощенность будущим, отсутствие личностного самосоз­нания, а потому и ответственности за принятие решений в ситуациях риска и неопределенности, облачение национальной идеи ("русской идеи") в месси­анские одеяния, открытость или всеотзывчивость русского менталитета и т.д." Но против каждого из этих характеристик можно найти контрфакты и контраргументы (207. 50), и все это - характеристика утопическо- тоталитарного сознания последнего столетия России, но не всей истории Рос­сии.

"Анализируя ментальность, не закрываем ли мы путь к анализу лич­ностного самосознания?" - спрашивает Огурцов. Идея самоидентификации сейчас трудна для россиянина. Трудно ему самодентифицировать себя с та­кими коллективами как партия, церковь, государство. Остается только одна коллективность, не затронутая критикой - семья. Она - последнее прибежи­ще. Кризис самоидентификации пройдет тогда, когда, по Огурцову, личность сама в себе "в своих усилиях и ответственных решениях обнаружит исток и тайну коллективного общежития, со - бытия с другими" (207. 51).

Три трудности выявляет и высказывает Огурцов при анализе мен­тальности.

Первая трудность - терминологическая неопределенность понятия "ментальность" даже среди историков школы "Анналов". Это и понимание ментальности как противоречивой целостной картины мира и как дорефлек- сивного слоя сознания, и как социокультурных автоматизмов индивидов и групп, и как глобальный, всеобъемлющий "эфир" культуры. Но при всей этой терминологической расплывчатости ясно одно, что историки обратились к очень глубоким пластам залегания сознания, к "ментальности, увидев в ней систему образов и представлений социальных групп, все элементы которой тесно взаимосвязаны друг с другом, и функция которой - быть регулятором их поведения и бытия - в - мире". (207. 51). Вместе с тем философы - антро­пологи и структуралисты заняты также априорными структурами человече­ского бытия (страх, забота, смерть, временность и др.). Поэтому неслучаен интерес историков и философов на Западе к одним и тем же явлениям. Объ­ективно-духовные структуры существуют в бытии, они задают фундамен­тальные системы отсчета индивидуальному и групповому сознанию. Вопрос лишь в том, "какова природа такого рода ментальных структур, в чем их ис­ток: в социокультурном бытии личности или в ее этнонациональной сти­хии?" - спрашивает Огурцов. Он же говорит, что участники "круглого стола" выводили российскую ментальность из политических, социальных, эконо­мических, культурных особенностей, лежащих как бы на поверхности, но от такого рода "дедукций" давно отказались историки ментальности. Они во­прошают лишь молчаливое большинство, выделяют инварианты образов и представлений, с помощью которых индивиды осмысливают мир и свое ме­сто в нем. Огурцов, характеризуя ментальности, замечает, что они обладают и большей исторической длительностью, и большей устойчивостью по отно­шению к социуму. "Менталитет потому и менталитет, что он определяет и опыт, и поведение индивида и социальных групп", - заключает Огурцов. Кроме этого ментальности определяют и рефлексивные акты сознания, и осознанное поведение (207. 52).

Вторая трудность, по Огурцову, - определение границ этого феномена. Можно ли вообще говорить о российском менталитете, можно ли выделять инвариантные образы и представления на основании социально­географических единиц? "Не накладываем ли мы весьма изменчивую соци­ально - политическую и геополитическую карту на духовную матрицу" и тем самым не ограничиваем ли ее, задается вопросом Огурцов. Мы оживляем национальные мифы самооценки и предубеждения, когда ментальность об­лекаем в одежды этноса. Здесь, совершается подмена: "ментальность из ду­ховно-исторического феномена культуры оказывается феноменом этнической и национальной психологии" (207. 52). Тогда и язык, и культура становятся производными от этнонационального бытия. На самом деле, ментальные структуры обусловлены языком, религией, культурой. Партии и движения в России, каждая по-своему, понимают российскую ментальность. Так, одни усматривают основные черты российской ментальности в самодержавии, со­борности и православии. "Другие говорят о всеотзывчивости, арелигиозно- сти, антиавторитарности русского национального характера" (207. 53). На самом деле русская (да и любая) ментальность противоречива.

Третья трудность - различение установок широких масс и элиты В России не проводятся философские исследования, различающие эти слои. "А все мировоззрение строится или реконструируется как мировоззрение "высо­колобых", как идеология политических или культурных элит. На самом деле идея ментальности, исследованием которой занимается школа "Анналов", вытекала из исследования противостоящих культур: "ученой" и "фольклор­ной". Шло постижение народной культуры, народного менталитета, изуча­лись массовые неотрефлексированные представления (207. 53). По Огурцову, "все мы ощущаем явную недостаточность культурологических и историче­ских исследований "российской ментальности", необходимо проводить ана­лиз априорных структур сознания, выявлять ее глубинные слои - образно­эстетические, метафорическо-символические, которые выражаются в много­образных установках личности, в отношении человека к жизни и смерти, труду и досугу, пространству и времени. Исследование ментальностей - это важное поле деятельности и философов, и историков, и социологов. И, нако­нец, "объединение философско-антропологического подхода к сознанию с конкретно-историческим изучением "фольклорной" культуры, ментальности различных этносов и народов России - такова, важнейшая задача, стоящая перед всеми нами" (207. 53).

Выступление Огурцова за "круглым столом" остро и аналитично. Ценность его заключается в том, что оно показывает промахи, методологиче­ские ошибки философов, их игнорирование достижений школы "Анналов". Нами, как и Огурцову, видится выход в соединении достижений школы "Ан­налов" с конкретно философскими исследованиями. Без методологии, выра­ботанной школой "Анналов", невозможно понять и применить на практике теорию и методологию ментальности.

Подводя общие итоги, мы можем сказать, что в России существует собственная школа историков, философов, культурологов и психологов, за­нимающихся теорией ментальности. Это школа сделала довольно серьезные шаги в разработке собственной концепции истории ментальности. Серьезные оригинальные культурологические мысли Гачева Г.Д. обогатили общеми­ровую копилку идей по теории ментальности. Общим для всех российских теоретиков является то, что они ближе к социогенной теории происхождения ментальности.

По нашему мнению, ментальность - это стереотипы, установки людей, это умонастроения масс, немотствующего большинства; это особое нереф- лексированное, неочищенное мировидение; это эмоции, идеалы, ценности этноса, это неофициальное, непроговариваемое "сознание при себе"; это своя правда. Создается ментальность на границе сознательного и бессознательно­го, как интуитивная симпатия народа, и она может проявить себя, "прогово­риться" через установки и стереотипы традиций, обычаев, как символы. Она может дать о себе знать через особые, понятные данным людям слова, обо­роты речи, жесты, ритуалы, этикетное поведение. Ментальности меняются крайне медленно: по Фернан де Броделю, один раз в триста лет. Они могут пройти и через цивилизационные и формационные коллизии. Ментальности, особенно этносов, ждут своего часа, когда могут стать идеологиями, про­граммными документами. Ментальности могут проговариваться (выплески­ваться наружу) при экзистенциальных, судьбоносных, пороговых ситуациях этносов, когда решаются вопросы судьбы всех, или при решении строго ин­тимных, частных, приватных, партикулярных вопросов жизни и поведения.

Ментальность или менталитет чужого народа можно изучать. Но сле­довать им через знания трудно, почти невозможно. Чтобы понять чужой мен­талитет адекватно, надо "войти" без остатка, без оглядки в психологию, в культуру, в религию, в стиль мышления, в быт и образ жизни, в язык и обо­роты речи, в мораль, обычаи и традиции, в жесты и ритуалы данного народа. Когда народ, в ходе повседневной жизни, по-своему, незаметно примет от чужака своего рода экзамен, то этот человек будет принят в "свои", т.е. он будет индентифицирован с коллективом.

Люди одного менталитета понимают друг друга с одного взгляда, с полуслова, интуитивно. Ментальность как общая затаенная тайна и общее мировидение их консолидирует, делает их идеалы и смысл жизни общими. Мир через общий менталитет видится гармоничным, понятным, своим, ком­фортным.

<< | >>
Источник: Шенкао М.А.. Основы философской танатологии. 2002

Еще по теме § 2. Понятие "ментальность" в работах российских авторов:

  1. 3. Соотношение понятий "учредитель", "промоутер", "инкорпоратор"
  2. "Качество и категории "вещь", "свойство", "отношение
  3. Качество и категории "вещь", "свойство", "отношение ”
  4. §4. "Благородный эксперимент": американская модель разделения властей. "Федералист": система сдержек и противовесов
  5. Критика чистого "общения": насколько гуманистична "гуманистическая психология"
  6. 4. Соотношение понятий "участие" и "право участия", "членство" и "право членства"
  7. Глава 1. "Свежий" человек на дорогах истории и в науке: о культурно-антропологических предпосылках "новой науки"
  8. 3.3. "Реалии", "потенции" и "виртуальности"
  9. Техника "человек-поток", "человек-оборотень", "человек-сканер":
  10. 2. "Естественное" и "искусственное", природа и техника
  11. Говоря о новой физической парадигме, мы использовали термины "торсионное поле", "физический вакуум" и прочее, поскольку рассматривали физическую сторону явления.
  12. Статья 17.8.1. Незаконное использование слов "судебный пристав", "пристав" и образованных на их основе словосочетаний Комментарий к статье 17.8.1