<<
>>

Рождённый ле­тать не может ползать.

Отныне сверхчеловек наделяет себя зна­ками божественного отличия: "С золотым венцом на голове, бронзовыми амиклами на ногах и Дельфийской гирляндой в ру­ках он ходил по городам, желая снискать себе славу как о боге" (108, A 2).

"Повязав вокруг волос повязку чистейшего пурпура, Эмпедокл важно шествовал по улицам греческих городов, сла­гая песни о том, что станет богом из человека" (А 18). "Эмпе­докл из Акраганта носил багряницу и брОнЭовые сандалии" (А 18). Он "облачился в багряницу, подПойсыВйлся золотым поя­сом", "носил медные сандалии и Дёльфййский венок; длинново­лосый, всюду сопутствуемый служителями, с виду он был все­гда сумрачен и всегда одинаков" (Диог. VIII, 73). Отличали Эм­педокла от смертных, однако, не столько внешнее убранство, сколько особые (божественные) способности:

Сколько ни есть лекарств от болезней, защиты от старости,

Ты ихузнаешъ все, ибо я исполню всё это для одного тебя.

Ты прекратишь неутомимые ветры, которые налетают на землю И губят своим дыханием нивы.

A если захочешь, то наведёшь и ветры возмездия.

Из чёрного ливня ты сделаешь людям своевременное вёдро,

A из летней засухи ты сделаешь Древопитающие потоки, обитающие в эфире.

Ты вернёшь изАидаумершего человека

(В 12; ср.: A 2, A 13, A 14, а также: Диог. VIII, 59-61, 67, 69). Когда пришло время последнего очищения, Эмпедокл "бро­сился ночью в огнедышащий кратер, так что могила его была неизвестна. Так он погиб, а сандалию его выбросило огнём" (А 2). Произошло это после жертвоприношения и пира, без свиде­телей. "Ґиппобот уверяет, что, встав от застолья, Эмпедокл от­правился на Этну, а там бросился в огнедышащее жерло и исчез - этим он хотел укрепить молву, будто он сделался богом; а уз­нали про это, когда жерло выбросило одну из его сандалий, ибо сандалии у него были медные" (Диог.

ѴІП, 69). Мечтая "счи­таться богом", "из-за надежды на славу" (21, с. 105, 179), желая, чтобы ''впечатление" о нём как о боге у современников "оста­лось навсегда, Эмпедокл и бросился в огонь" (Диог. VIII, 70). Поскольку никто не наблюдал это событие, вывод о восшествии

Эмпедокла к богам приходилось делать, основываясь на догад­ках и косвенных свидетельствах (например, чудесных знамени­ях): "После пира гости оТошЛи отдохнуть в стороне, под деревь­ями ближнего поля или где кому хотелось, а Эмпедокл остался лежать, где лежал; когда же наступило утро и все встали, его уже не было. Стали искать, допрашивать слуг, те твердили, что ничего не знают, как вдруг кто-то сказал, что в полночь он ус­лышал сверхчеЛовеческй громкий голос, призывавший Эмпе­докла, вскочил, увидел небесный свет и блеск огней, и больше ничего. Bce были поражены; Павсаний (любовник Эмпедокла. - C.A.) вышел и послал лошадей (то есть, конечно, не лошадей, а всадников. - C.A.) на розыски, но потом велел всем отложить тревогу, ибо, сказал он, случилось такое, что впору лишь мо­литься: Эмпедоклу теперь надо приносить жертвы как ставшему богом" (Диог. VIII, 68).

Именно такие жертвы обещал приносить Эмпедоклу Me- нипп, герой лукиановского "Икаромениппа", взлетевший одна­жды на Яуну и встретивший там акрагантского философа. Ока­зывается, последний был заброшен туда силой извержения вул­кана, о чём свидетельствовал его внешний вид: "весь в пепле и словно поджаренный, он весьма напоминал собою головню". Менипп даже испугался, "приняв его за духа Луны". Философ успокоил воздухоплавателя: "Я - Эмпедокл, философ. Лишь только я бросился.в кратер Этны, дым вулкана охватил меня и забросил сюда. C тех пор я живу на Луне, питаюсь росою и странствую всё больше по воздуху..." (74, с. 201).

He все, однако, признали подлинность самого факта сожже­ния Эмпедокла в Этне, щринимая его за "сказочный рассказ" (105, с. 331).

Так, Страбон утверждает: "Особенно баснословно то, что некоторые рассказывают про Эмпедокла: будто он прыг­нул в кратер и оставил след случившегося - один из бронзовых башмаков, которые он носил. Якобы его нашди снаружи, чуть поодаль от края кратера, поскольку де его выбросило наверх силой огня. Ha самом деле, к этому месту нельзя подойти, да и не видно его. Они (люди, совершивщие восхождение на Этиу; см.: 101, с. 54. - C.A.) предполагают также, что оттуда вообще ничего не может выбросить..." (108, A 16; ср.: 101, с. 54-55).

Есть версия, что Эмпедокл покончил с собой не столь экзотиче­ским образом: он просто повесился (Диог.ѴІП, 74). Иные авто­ры сообщают, что он погиб в результате несчастного случая (Диог, VIII, 73, 74) либо умер своей смертью в изгнании (Диог. VIII, 67, 71-72). "Насмешливые стихи" Диогена по этому поводу гласят:

Некогда ты, Эмпедокл, чтоб очиститься пламенем быстрым,

Огнь бессмертный вдохнул из огнедышащих жерл.

Ho не хочу я сказать, что сам ты низринулся в Этну,

Вольным был твой уход, но ненамеренной смерть.

A также:

Истинно такговорят: упав Эмпедокл с колесницы,

Правую ногу сломал, в том и была его смерть.

Если бы в горный огонь он бросился, жизни взыскуя,

Как же гробница его встала в мегарской земле?

(Диог. VIII, 75).

Из семи вариантов рассказа о смерти Эмпедокла только один несёт сообщение о естественной смерти, два - о случайной гибе­ли, три - о самоубийстве как подтверждении божественности. Один рассказ описывает призвание философа на небеса, ничего не говоря о способе "вознесения".

Нельзя сказать, что у Эмпедокла не было последователей. Известный авантюрист киник Перегрин по прозвищу Протей, "ради славы" принимавший различные обличья (побывавший и "христианином"), "в конце концов превратился даже в огонь", как пишет о нём ядовитый Лукиан. "А теперь этот почтенный муж превращён в уголь по примеру Эмпедокла, с тою лишь раз­ницей, что Эмпедокл, бросаясь в кратер Этны, старался это сде­лать незаметно; Перегрин же, улучив время, когда было самое многолюдное из эллинских собраний (Олимпийские игры.

- Cq.), навалил громаднейший костёр и бросился туда на глазах всех собравшихся" (74, с. 140). Соратники-киники заранее про­славили Перегрина как нового Эмпедокла (74, с. 141); по слухам же, сам Перегрин рассчитывал на посмертное поклонение и по­читание: "...он уже домогается, чтобы ему поставили алтари, и надеется, что будут воздвигнуты его изображения из золота"; ученики,надо полагать, "устроят на месте сожжения и храм и прорицалище", посвящённые этому то ли богу, то ли "ночному духу-хранителю" (74, с. 148), добровольно "соединившемуся с

77

эфиром" (74, с. 150). Для посмертного распространения славы Протей "назначил" и ангелов, и апостолов (74, с. 152).

Лукиан не уставал развенчивать и самого Эмпедокла, прояв­ляя к его судьбе редкое неравнодушие. B "Разговорах в царстве мёртвых" киник Менипп (который, согласно Диогену, "впал в отчаянье и удавился" (Диог. VI, 100) встречается после смерти с другим умершим "по собственной воле" (74, с. 184). "А кто же этот, весь в золе, как скверный хлеб, покрытый пузырями?" - удивляется Менипп. Подземный судья Эак объясняет: "Это Эм­педокл; он пришёл к нам из Этны наполовину изжаренный". "Что на тебя нашло, меднообутый мудрец? - восклицает Ме­нипп. - Отчего ты бросился в кратер вулкана?" Эмпедокл отве­чает: "Меланхолия, Менипп", на что киник отзывается целым обвинительным заключением: "Нет, клянусь Зевсом, не мелан­холия, а пустая жажда славы, самомнение и немалая доля глупо­сти - всё это обуглило тебя вместе с медными сандалиями. Так тебе и надо! Ho только всё это не принесло тебе ни малейшей пользы: все видели, чтоты умер" (74, с. 182).

Эмпедокл пал жертвой собственной гордыни. Три пункта его философии сделали возможным его "торжественное самоубий­ство" (101, с. 175). Пантеизм предоставил в его распоряжение пространство подвига. Палингенесия, усугублённая специфиче­ским (восходящим к орфикам и пифагорейцам) пониманием ро­ждения в мире как следствия греха, а жизни в теле - как нечис­тоты (ср.

35, с. 42; Горгий 493 а), дала и стимул, и уверенность в успехе. Метод же очищения сообщила божественность высшего знания, теурга и мага достраивающая до человекобога и деми­урга.

Эмпедокл есть, конечно же, бог пантеизма, то есть не истин­ный Абсолют. Поэтому и опыт Эмпедокла не абсолютен, однако - вполне исчерпывающ для своей мировоззренческой платфор­мы. Ведь человекобожие - всегда язычество, всегда возвращение к Эмпедоклу, всегда повторение прыжка в Этну. Человекобог есть в конце концов самоубийца. Вот о чём "из Этны громко вопиет" (46, с. 17) божественный акрагантец.

Этот клич был подхвачен в XDC веке Фридрихом Ницше, ко­торый давал высокую оценку ЭмпедокловоЙ философии (101, с.

22). Явные параллели к Эмпедоклу приведены выше. Здесь же отмечу сюжет из "Заратустры", прямо перекликающийся с те­мой чудесного вознесения Эмпедокла на небеса посредством Этны.

"Есть остров на море - недалеко от блаженных островов За­ратустры, - на нём постоянно дымится огнедышащая гора; народ и особенно старые бабы из народа говорят об этом острове, чтр он привален, подобно камню, перед вратами преисподней; а в самом-де вулкане проходит вниз узкая тропинка, ведущая к этим вратам преисподней".

Однажды люди, высадившиеся на этом острове, увидели че­ловека, который по воздуху ("подобно тени") пролетел мимо них "в направлении, где была огненная гора". B этом человеке узнали Заратустру.

"Смотрите, - сказал старый кормчий, - это Заратустра от­правляется в ад!"

"В то же самое время, как эти корабельщики пристали к ог­ненному острову, разнёсся слух, что Заратустра исчез; и когда спрашивали друзей его, они рассказывали, что он ночью сел на корабль, не сказав, куда хочет он ехать.

Так возникло смятение, а через три дня к этому смятению присоединился ещё рассказ корабельщиков - и теперь весь на­род говорил, что чёрт унёс Заратустру. Хотя ученики его смея­лись над этой болтовнёй ... как же велика была их радость, когда на пятый день Заратустра появился среди них" (85, с.

94).

Итак, имеют место и остров с вулканом (Сицилия), и сам вулкан как дверь в иной мир. A ведь именно Этной Зевс при­крыл спуск в Тартар, заключив туда Тифона, о чём сообщают Гесиод (Теог. XX, 868) и Аполлодор (Миф. библ. I, 6, 3). Есть и ночное исчезновение героя, и неверие учеников в связь этого исчезновения с "горным огнём". Павсаний тоже не поверил в самосожжение Эмпедокла (Диог. VIII, 69). Однако близость Эм- Педокловой Этны к блаженным островам Заратустры всё же не есть совпадение оных. Герой Ницше не бросается в огнедыша­щее жерло, а, побеседовав с духом вулкана ("огненным псом"), возвращается к ученикам. K тому же Заратустра, в отличие от Эмпедокла'. не гіидит никакого небесного существования в конце пути, который открывается броском в кратер; этот путь ведёт в преисподнюю, которая Заратустру не пугает, но и не привлека­ет. И тем не менее не может 툑 обнаружиться явная общность главной мировоззренческой установки обоих философов. "По­добно ЭмпедОклу, бросившемуся в кратер Этны, чтобы оты­скать истину там, где она существует, то есть в недрах земли, Ницше предлагает человеку броситься в космическую бездну, чтобы обрести там свою вечную божественность и самому стать Дионисом" (5b,c. 175).

Опыт Эмпедокла своеобразно осмыслен и другой жертвой собственного бунта - Фридрихом Гёльдерлином, отошедшим в мир иной, как и Фридрих Ницше, после долгих лет помрачения ума. Вот как Гёльдерлин выражает своё отношение к Эмпедок­лу:

Жизнь вопрошал ты. Словно в ответ тебе.

Из глубины священный огонь блеснул,

И ты. обуреваем жаждой,

Бросился в пламя шумящей Этны

He так ли в час надменности царственной Царица скрыла в кубке жемчужину?

Всё, чем ты был и горд и славен,

Всё растопилось в сей бурной чаиіе.

Ты стал бессмертным, ты разделш удел Богов, и Мать-Земля приняла тебя И если б я любви не ведал,

Прянул бы я за тобою в бездну

(32, с. 91).

Несмотря на известную оригинальность осмысления Гёль­дерлином судьбы Эмпедокла, оно сохраняет связь между боже­ственностью и необходимостью самоуничтожения. Оказавшись между миром людей и миром богов, философ выбирает смерть как единственно возможный способ разрешения возникшей тра­гической напряжённости: "...великая личность, отпавшая от за­кономерного хода бытия, стремится уйти в природу, соединить­ся с ней" (31, с. 13). При этом смерть для Эмпедокла такое же его творение, как и любое из его сочинений; она - естественное и закономерное продолжение его поэзии. B ней поэт-философ находит своё последнее удовлетворение. Убивая себя, он поэти- 80 чески священнодействует, сочиняет свою судьбу, совершает ри­туально-поэтическое жертвоприношение, где жрец и жертва, поэт и поэма - он сам. Отсюда и весь эпатаж; отсюда и выбор Этны в качестве алтаря для самозаклания (см.: 101, с. 58-59). Желание делать себя самому влечёт суицид как следствие по­следовательной автономности и принципиального аутоцентриз­ма.

Итак, смерть, как своё собственное произведение, Эмпедокл использует как средство преодоления косного, враждебного ему мира; он возвращается туда, откуда пришёл: в первореальное всеединство, во всепримиряющее материнское лоно природы. Гакой Эмпедокл, конечно, только поэтический образ, романти­ческий герой, чьим именем Гёльдерлин воспользовался, чтобы описать трагическую судьбу художника в обществе. Ho важно то, что именно акрагантский философ дал повод для подобных литературно-мировоззренческих переживаний (см.: 101, с. 59- 60).

Тема Эмпедокла, собравшая в себе такие переживания, к концу сознательной жизни полностью поглощает Гёльдерлина (56, с. 6; 32, с. 32). "Тайна вулкана, тайна мятежа" (111, т. 1, с. 412) увлекает поэта. Он чувствует необходимость снова и снова толковать судьбу философа, дабы разобраться в собственной судьбе, - разобраться на примере Эмпедокла, в загадочной исто­рии жизни и смерти которого он поэтическим своим чутьём уловил созвучие собственным настроениям (56, с. 7).

Гёльдерлин называет несколько мотивов добровольного ухода Эмпедокла из жизни; эти мотивы появляются друг за дру- rOM; постепенно наслаиваясь один на другой. Во-первых, это ощущение необходимости слияния с природой, понимаемого как исполнение высшей правды космической безличной жизни и как преодоление ограниченности, несовершенства, порочности и мелочности (ср.: 39, с. 33) человеческого существования. Во- вторых, это конфликт гения с чернью, человекобога с не при­знавшей его толпой. В-третьих, это конфликт человекобога с богами (возмездие за гордыню).

Поначалу Гёльдерлин истолковывает поступок Эмпедокла в духе излюбленной романтиками "мистики природы", в русле идеи свободного единения с этой природой, приобщения K её "тайнам"; он усматривает в жизни и смерти Эмпедокла некую парадигму осуществлённой романтической судьбы, пример ра­дикального слияния с природой, возвращения в неё, растворе­ния в ней. Тут всё соответствует возвышенному романтическо­му идеалу - не только упомянутое слияние, но ещё и пылание, и вознесение к небесам в очищающей стихии пламени (56, с. 5).

Данный мотив эмпедокловой смерти особенно сильно под­чёркнут в романе "Гиперион", где Эмпедокл присутствует толь­ко в намёках, отзвуках и воспоминаниях. Г иперион пишет своей возлюбленной Диотиме: "Меня с давних пор привлекало больше всего на свете величие души, не подвластной судьбе; я не раз жил в великолепном одиночестве, уйдя в себя; я приучался стряхивать с себя, как хлопья снега, всё внешнее; мне ли бояться так называемой смерти? Разве я тысячу раз не освобождал себя мысленно, неужто я теперь не сделаю это без всяких колебаний один раз в действительности? Неужели мы, точно крепостные, прикованы к земле, которую пашем? Неужели мы уподобимся домашней птице, которая не смеет убежать со двора, потому что её там кормят? Нет, мы подобны орлятам, которых отец гонит из гнезда, чтобы они искали себе добычу в горнем эфире" (32, с. 393-394).

Правда, Гиперион, человек чести, как будто не хочет касать­ся Диотимы своим смертоносным дыханием: "Тогда я хотел умереть, Диотима, и думал, что свершу святое дело. Ho есть ли святость в том, что может разрушить праведное счастье нашей жизни?" (32, с. 403). Это опасение заставляет его спохватиться: "Ho не слушай меня, молю тебя, пропусти это мимо ушей! Я сказал бы, что я совратитель, если бы ты стала слушать. Ты ведь знаешь и понимаешь меня. Ты знаешь, что окажешь мне самое глубокое уважение, если не будешь меня жалеть, не станешь слушать" (32, с. 392). Ho зацоздалые предупреждения уже не в силах нейтрализовать то семя саморазрушения, которое посеяно Гинерионом в душе Диотимы. Вот её предсмертное письмо, ре­гулярно отсылающее читателя к словам и делам акрагантского мага (курсив везде мой. - С.Л.):

"Всё в природе очищается, и всюду цвет жизни постепенно освобождается от грубой материи" (32, с. 415). Диотима тоже мечтает освободиться от увядающей плоти. "Скажи, уж не бо­гатство ли чувств причина моего разлада с земной жизнью? A может, моя душа благодаря тебе, прекрасный, так возгордилась, что не захотела больше мириться с этой заурядной планетой? Ho ты научил её летать, что ж не научишь её, как можно вернуться к тебе? Ты зажёг этот огонь - стремление в эфир, что ж не уберёг меня от огня?"

"Благодаря тебе душа моя приобрела слишком большую власть...Ты оторвал мою жизнь от земли" (32, с. 417).

"Солнце, земля и эфир со всеми живущими, играющими во­круг вас, как и вы играете с ними, вечнолюбивые! O примите людей, стремящихся всё изведать, примите их, беглых, опять в вашу божественную семью, примите их в отчий дом природы, который они покинули\" (32, с. 419).

Люди, раболепствующие перед необходимостью и глумя­щиеся над гением, не способны чтить "младенческую жизнь природы". "Ничего лучшего, чем свои обязанности раба, они не знают, потому и страшатся божественной свобофы, которую дарует нам смерть.

A я не страшусь! Я поднялась над жалкими творениями рук человеческих, я постигла чувством ?кизнь природы, которую не постичь мыслью... Если я стану даже растением, что за беда?'Я пребуду вечцо. Как я могу исчезнуть из круговорота жизни, в которрм вечная любовь, присущая всем, объединяет все созда­ния? Как я могу расторгнуть союз, связуюЩий меня со всеми существами? Ero не разорвёшь так легко, как слабые узы наше­го времени (что означает: смерть для пантеиста не является чем- то необратимым. - C.A.)."

"Мы разлучаемся лишь для того, чтобы крепче соединиться, быть в божертвенном сргласци со всем и с собою. Мы умираем, чтобы жить. (

Я пребуду вечно; я не спрашиваю, чем буду. Быть, жить - этого довольно, ибо это честь и для богов, вот почему все жиз­ни, какие не есть, равны в божественном мире".

"Скоро, скоро ты станешь счастливей, скорбный юноша! - обращается Диотима к Гипериону как к новому Эмпедоклу. - Твои лавры ещё впереди, амирты твои отцвели, потому что ты будешь жрецом божественной природы, и твоё время - время поэзии - приспело" (32, с. 419).

От одного из свидетелей смсрти Диотимы Гиперион узнаёт о последнем желании "греческой девушки": она "хотела бы поки­нуть землю, уносимая пламенем, а не лежать в могиле" (32, с. 420).

Потерявший (а по сути - своими речами убивший) Диотиму Г иперион, этот сын Земли и Неба, вдруг полунает возможность снова её обрести; надежда на такое чудо исходит всё от того же Эмпедокла, тень которого является несчастному герою, как яви­лась она лукиановскому Мениппу, и так же, как и ему, открыва­ет глаза на истину. "Вчера я был на вершине Этны. Там вспом­нился мне великий сицилиец, который однажды, устав вести счёт часам и познав душу мира, бросился, охваченный дерзкой жаждой жизни, в прекрасное пламя вулкана; холодный поэт ре­шил погреться у огня, сказал о нём один острослов" (32, с. 422).

Гиперион и сам был бы рад дать повод для такой остроты. Ho он считает себя не вполне созревшим для того, чтобы "бро­ситься природе на грудь" (32, с. 422). Однако не всё потеряно: процесс созреванил идёт полным ходом, и финал романа позво- ляет.предполйгать скорое превращение Гипериона в "жреца бо­жественной природы". Всё больше и больше покоряется он "благосклонной природе"; ему хочется "стать ,ребёнком" (как хотелось этого и Ницше), чтобы "поменьше щать" и "стать чис­тым" (32, о. 428-4'29).,Он видит, что все достижения человече­ской культуры, всё "выдуманное" - непрочно, эфемерно, лживо; всё это тает, как поддельный жемчуг из воска, вблизи "огня" истинной.жизни природы. Тоска, усталость, одиночество спо­собствуют его утверждению в этих мыслях. Нельзя не заметить, чтослова, сопровождавшие это прозрение Гипериона, "были как шороХ пламени, когда оно взлетает, оставляя после себя пепел" (32, с. 429).

Итак, на наших глазах превращающийся в Эмпедокла Г ипе­рион теперь знает: "всё совершается по свободному побужде­нию"; умирающий "возвращается вновь", не в силах нарушить или разрушить "гармонию природы", её "нетленную красоту"; не составляет никакой трагедии "смерть и всё горе людское", ибо всё "кончается миром". "Все диссонансы жизни - только ссоры влюблённых. Примиренье таится в самом раздоре, и всё разобщённое соединяется вновь" (32, с. 430).

Так из "лирико-философского тела" (34, с. 122) романа "вы- ныряет" (34, с. 126) герой единственной драмы Гёльдерлина (56, с. 4) "Смерть Эмпедокла". B этом последнем произведении по­эта звучит всё та же тема радостного слияния с природой, обре­тения утерянной божественности через погружение в "родную стихию":

O многотерпеливая природа!

Теперь я твой, теперь я снова твой,

Любовь былая ныне оживает Между тобой и мной! Меня зовёшь ты,

Влечёшь меня к себе - всё ближе, ближе...

(32, с. 267).

B рёве вулкана Эмпедокл слышит призыв богов, обещание небесного блаженства:

O грозная, родная мне стихия,

Огонь волшебный!..

Животворящий, ты теперьмне ведом.

Дух сокровенный, мне открылся ты.

Ты свет мой ныне, ибо ты не страшен Тому, кто смерти ждёт, и ждёт по праву

(32, с. 267).

Для колебаний места нет. Зовут Бессмертные...

(32, с. 268).

O Гении вселенной!

Вы были в дни, когда я начинал,

Так близки мне! И вам я благодарен,

ЧМо вы судили мне окончить путь Moux страданий здесь, где я не знаю Иноро долга, даровали смерть Свободную, по божеским законам!

(32, с. 281).

Экстаз из жизни в смерть явлен как величайшее счастье:

Иду. Смерть - это только шаг Bo тьму. A вы хотите видеть, очи?

Нет, верные, вы срок свой отслужили.

Теперь наступит ночь - и темнотою Укроет мне главу. Ho из груди,

Ликуя, рвётся пламя. O тоска По страшному!.. Om смерти жизнь опять Воспламенится, ты же, о природа,

Ты чашу мне даешь, в которой, пенясь,

Клокочет ужас, чтобы жрец твой мог Испить последний из земных восторгов!

Доволен я, .u больше ничего

He нужно мне, - лишь тот алтарь, где в жертву

Я мог бы принести себя. Я счастлив

(32, с. 258-259).

Драма Гёльдерлина, занимавшая собой все его последние сознательные годы, так и осталась неоконченной. Замысел авто­ра относительно сюжета постоянно менялся, о чём свидетельст­вует наличие трёх редакций "Смерти Эмпедокла" (39, с. 34; 56, с. 6); но одна проблема, особенно сильно волновавшая самого Гёльдерлина, сохранялась в этих вариантах неизменной: это проблема положения в обществе высокоодарённой личности (гения). Гёльдерлин', по словам А.Карельского, стремился "до­думать до конца логику романтического гениоцентризма", за­данную Новалисом и йенскими романтиками (56, с. 8, 9). Эта логика ведёт героя драмы к самоубийству в жерле Этны, и она же приводит автора к почти сорокалетнему безумству в Неккар- ской башне.

"Социально-этическое" (56, с. І2)измерение конфликта Эм­педокла с внешним настоятельно подчёркивается Гёльдерлином, ибо это его личная проблема, насущный вопрос романтика о со­отношении богоподобного гения и толпы посредственностей. Сия неблагодарная толпа, уличив философа и тавматурга в гор­дыне (в её социальном, а не метафизическом значении), изгоня­ет своего благодетеля, дарует ему одиночество. Всё, что может пожелать Эмпедокл отвернувшейся от него черни: "Пусть будет медленною ваша смерть" (56, с. 12). Свою же смерть Эмпедокл избирает сам:

He смертные принудили меня.

Я сам схожу бесстрашно, мощью вольной Туда мной избранной тропой -

B том счастье мне, и то право моё

(31, с. 98-99).

Однако это узурпированное Эмпедоклом право перейти из людей в боги переживается им и как самопревознесение, могу­щее вызвать не только человеческое непонимание, но и гнев не­божителей. "Дерзновенная претензия на равенство богам" (56, с. 11) вызывает напряжение в отношениях человека с "гениями" Космоса. Союз с природой грозит превратиться в конфликт с ней. Ha Этне "божественный человек" (56, с. 8) переживает не- Что вроде раскаяния:

Ты, ускользающая от грубогоума природа!

Я пренебрёг тобой, себя возвёл,

Высокомерный варвар, во владыки.

Рассчитывал ua вашу простоту,

Вы, чистые! Вы, силы вечно юные!

Меня вы пестовали, меня вскормили,

Упоевая. Да, я познал её,

Природу-жизнь: моглали для меня Она священной быть, как встарь? Богов Ядопустил прислуживать, и только.

Один стал бог - и этот бог был я!

Так высказана гордость. О, поверь!

Мне б лучше не родиться!

(31, с. 36).

Kmo возносился взором выше смертных,

Теперь, слепец, бредёт во тьме наощупь.

Я нищий, нищий..

(56, с. 11).

Павсаний поддерживает Эмпедокла в этИх мыслях:

Ты прав,

Чудесный человек! Так глубоко Любить и видеть вечныймир, как ты!

И гении его, и силы сил -

Никто не мог, не смел. И потОму

Ты был один, кто вдруг дерзнул на слово ("бог" - C.A.),

И потому - так страшно вдруг сознал.

До ужаса! за гордый звук единый Отторгнутость от сердца всех богов,

И сам себя им отдаёшь любовно B жертву, о, Эмпедокл!

(31, с. 37).

06 этой же "метафизической вине" (56, с, 11) говорит и жрец Г ермократ:

Он был любим бессмертными. Однако ж He первый он, кого они затем C вершины своего благоволенья Низринули в беспамятную ночь За'Ыо, что дерзкий в преизбытке счастья Забыл меж ними и собой различье,

B себя лишь верил одного. И вот Егоудел - безмерная пустыня

(56, с. 11).

Итак, "самообожествление Человека" (34, с. 126) может быть понято и как славный подвиг, и как опасная гордыня.

Если че­ловек окончательно осознал себя богом, у него Нет больше воз­можности сохранять своё шаткое человекобожие: люди изверг­нут из своей среды бога, а боги не потерпят рядом с собой чело­века. Гордость упорствующего в своём человекобожии Эмпе­докла искупается только смертью. Так подтверждается необхо­димость самоубийства для всякого последовательного челове- кобога.

Поскольку тема Эмпедокла возникла здесь в связи с само­убийством Кириллова, нелишним будет отметить, что Гёльдер­лин попытался определить и некое всемирно-историческое зна­чение смерти Эмпедокла, а именно роль его как религиозного "спасителя" человечества. Bo фрагменте "Эмпедокл на Этне" перед главным героем является египтянин Манес с предупреж­дением о "гневе неба" (32, с. 277). Этот гнев вызван тем поло­жением, которое вольно или невольно занял Эмпедокл между миром богов и миром людей. B образе человекобога, нарисо­ванном Манесом, мешаются черты и Прометея, и Христа; по сути же роль Эмпедокла описана как роль антихриста.

Лишь одному твоя отрадна слабость,

Лииіь одному твой чёрный грех на благо Ярядом с ним ничтожен: каклоза,

Связуя землю с небом, прозябает Ha тёмной почве под высоким солнцем,

Так он растёт, рождённый тьмой и светом - Вокруг него клокочет мир, и силы,

Которые живут в груди у смертных,

Кипят и вырываются наружу:

Взирм с небосвода на мятеж,

Отец времён за свой престол страшится.

Eeo огонь чадцт, перуны гаснут:

Om молний, низвергаемых с небес,

Междоусобный бой пылает ярче.

A он, Спаситель Новый, безмятежно Te молнии бестрепетной рукой Подхватывает и к своей груди Bce бренное с любовью прижимает,

И вот уже стихает битва в мире,

Он примиряет смертных и бессмертных:

Какдревле, ихлкібовьсоединяет.

Ивоттогда, чтобСын-Освободитель Родителей не превзошЄл величьем И чтоб священный гений жизни не был Из-за него, великого, забыт,

Он сам, кумир людей, сам разбивает Своё же собственное счастье: пусть Его рукою чистою свершится Предустановленное - с Чистым, с ним:

Чрезмерное он сам развеет счастье И ёозвратит клокочущей стихии To, чем он ей обязан, - бытие.

Ты - этотмужвеликий? Ты? Ответь.

Эмпедокл отвечает:

По тёмной речи узнаю тебя,

И я тебе, всезнающий, известен

(32, с. 278-279),

то есть он вполне согласен с характеристикой, данной ему Ma- несом. Согласно Г.Ратгаузу, в цитируемом фрагменте присутст­вуют "элементы различных религий (древнейшей доолимпий- Ской,' оликіпийской, египетской и христианской) и Эмпедокл оказывается как бы предтечей Христа" (32, с. 531). C последним предположением никак нельзя согласиться по следующим сооб­ражениям. Христу не может быть "отрадна" греховная слабость, препятСтвующая спасению. Христос был рождён по плоти, но безгрешно, следовательно, о Нём нельзя говорить как о родив­шемся от "тьмы и света": Он - "Свет от Света" (Символ веры). Христос не соперник Отцу (здесь имеющему все атрибуты Зевса Олимпийского), тем более не защитник "бренного" как такового от осуя

<< | >>
Источник: С.С. Аванесов. ВВЕДЕНИЕ B ФИЛОСОФСКУЮ СУИЦИДОЛОГИЮ. 2000

Еще по теме Рождённый ле­тать не может ползать.:

  1. Философ не видит никакого таинства в рождении и смерти (39, с. 32); их чередование в этом мире есть только смешение и разделение элементов (В 52), а вовсе не рождение и смерть в традиционном понимании:
  2. Раздел I. Что может и чего не может наука?
  3. 1. рождение либерального мировоззрения
  4. Статья 12. Приобретение гражданства Российской Федерации по рождению
  5. Рождение ценности
  6. РОЖДЕНИЕ СОЗНАНИЯ
  7. 4. Рождение сознания
  8. 1. рождение любви
  9. 2.1. Рождение теории
  10. «Распад и новое рождение»
  11. Рождение Римской империи.
  12. § 7. Рождение русской цивилизации
  13. рождение русской цивилизации
  14. Рождение Прекрасной Франции
  15. § 4. Рождение и расцвет мусульманской цивилизации
  16. Рождение фашистского движения. Авторитаризм
  17. Рождение «философского социализма» в Европе
  18. глава 5. рОжДение ЧелОвеКа ДуХОвнОгО