<<
>>

§ 4. Средневековое видение Танатоса: преодоление фобии смерти

Люди Средневековья: феодалы, крестьяне, духовенство и горожане - наиболее остро ощущали "дыхание" смерти на своем плече: они жили (осо­бенно в раннее Средневековье) ожиданием близкого конца света, Страшного суда.

Умершего в раннее Средневековье хоронили обычно недалеко от до­ма, в конце огорода, феодальных владений, на перекрестке дорог. Ранние же христиане считали доблестной смертью самоубийство или же гибель за веру (280. 30). Именно в эту эпоху постепенно в Европе появляются кладбища. Характерно в этом отношении предписание Карла Великого, составленное в 777 году: "Мы предписываем, чтобы тела саксов-христиан относили на цер­ковные кладбища, а не в курганы язычников" (11. 67).

Для человека раннего Средневековья и на том свете нужна была за­щита для его тела. Отсюда и желание богачей иметь в своем гробу, как аму­лет для самозащиты, мощи (части тела) святых. Арьес даже полагает, что "сосредоточение усопших христиан вокруг реликвий святых и церквей, воз­двигнутых над этими реликвиями, стало отличительной чертой христианской цивилизации" (11.

69). Если в античности кладбище считалось местом не­чистым, скверным, боялись его, обходили или бежали от него, то Средневе­ковье постепенно сакрализует его. Кладбища, т.е. святые места (за счет мощи святых), начинают поход в город, в селения. Но при всем при этом, еще в XI веке были церковники, например Гонорий Отенский, которые говорили, что "весь мир - храм божий", отсюда, можно хоронить, где угодно, но лучше все-таки - на кладбище (11. 69).

Люди Средневековья знали многие формы страха: страх, что можно умереть в любом месте, неподготовленным к погребению, страх перед чистилищем и перед муками ада. Народные низы через карнаваль­ную культуру создавали свои обереги от страха, а серьезная книжная культура выработала серию общих мест, предназначенных служить уте­шением человечеству (206.

51-59). Медиевист О.А. Новикова выделяет у людей Средних веков до 12 ментальных установок или подходов к смер­ти. Так, согласно первому подходу, смерть - порог, за которым - истин­ная вечная жизнь. Смерть обратима (умерший может воскреснуть), и она не окончательна. "Наш мир - лишь дорога к другому, к беспечальной юдоли" (206. 53).

Согласно второму подходу, смерть страшна не прекращением земного существования, но грядущим судом над душой и возмездием за грехи: "Та­ким образом, надо разумно снабдить добродетелями души, чего они лишены. Кто хочет последовать этому совету, никогда не будет бояться смерти, но бу­дет жить и после смерти вечной жизнью, которую не потеряет" (206. 53).

Третий подход предполагал, что надо всегда помнить знаменитое "Memento mori", т.е. о смерти надлежит помнить всегда, отсюда, надо вести себя соответствующим образом: "Ради Бога, сеньоры, сбросим пелену, кото­рая туманит и слепит наш взор, и мы увидим смерть, завоевывающую мир"

(206. 53).

Согласно четвертому подходу, смерть была могущественней всего и всех, т.е. смерть сильнее самых сильных людей, смерть - воительница, смерть - рыцарь, всех разящий своими стрелами.

Согласно пятому подходу, смерть была уравнительницей. Перед смер­тью все равны: и императоры, и поденщики. "Ибо и папе, и королю, и свято­му, и епископу, и кардиналу, и герцогу, и великолепному графу, и императо­ру со всеми его подданными, сколько их ни есть на свете, придется умереть" (206. 53).

Шестой подход указывал, что жизнь земная есть ничтожество, она быстротечна: "О человеке, зачем ты заботишься о столь краткой преходящей жизни?" (206. 53).

Седьмой подход указывал на ничтожество земных благ и высоких по­ложений, на их обманчивость: "Великий император, могущественный в ми­ре, не беспокойтесь об этом сейчас, Вас не сможет освободить от смерти ни императорский титул, ни люди, ни золото, ни серебро, ни другой металл" (206. 53).

Восьмой подход прямо вопрошал: "Где они? Где теперь великие цар­ства и герои прошлых лет?" (206.

54).

Согласно девятому подходу, смерть всегда приходит неожиданно: "Помни, я приду к тебе, когда ты не ждешь" (206. 54).

Согласно десятому подходу, можно было избежать опасения смерти- разрушения, если следовать христианскому учению: "Богу я поручаю себя, я не подведу того, кто сможет защитить меня от твоего смертельного прихода", т.е. надо было отдать себя полностью в руки Бога, тогда возможно спасение (206. 54).

Согласно одиннадцатому подходу, есть возможность тесного об­щения с загробным миром, а также - появления души на земле после смерти тела и т.д. "Так, душа представляется ему кружащейся над его телом, как белая птица" (206. 54).

Согласно двенадцатому подходу, смерть изображалась очень натура­листично и имела много отталкивающих сторон: "Я столкнулся с мертвым телом, оно дурно пахло, вздулось, глаза вытекли, почернело лицо, открылся рот, выпала борода. На нем было много мух и червей", - писал анонимный автор того времени (206. 54).

И согласно последнему подходу, другой автор поносит смерть: "Ах, смерть, умри и исчезни. .. Смерть нелюбезная, убей саму себя. ... Нет в тебе меры, любви или жалости, но только боль, грусть, горе и большая жесто­кость, Врагиня мира, каких больше нет, нет никого, кто бы не испугался, вспомнив с горечью о тебе" (206. 54).

Конечно, прав А.Я. Гуревич, когда говорит, что смерть воспринима­лась различным образом в разных классах и сословиях, и даже духовное ли­цо испытывало перед близящейся смертью растерянность, страх и отчаянье. Главное же заключается в том, что характер поведения умирающего зависел от его социальной принадлежности и окружения, бюргер умирал не так, как монах в монастыре (89. 120).

В этом отношении интересны слова Гальфрида Монмутского, вкла­дываемые им в уста наместника Альбании Ангуселя в его речи верности ко­ролю бриттов Артуру: "Самая смерть. .. будет сладостна, если я погибну, от­мщая прародителей наших, оберегая свободу нашу, возвеличивая державца нашего" (200.

109). Здесь закладывались основы верноподданничества коро­лю. И позже это выльется в русской поговорке-восклицании: "За веру, царя и отечество!" Считалось, что не зазорно, а славно за них отдать жизнь.

Немецкий исследователь А. Борст утверждает, что в эту эпоху страх смерти должен был быть особенно острым, - он имел как психобиологиче­ские, "экзистенциальные корни, так и религиозные" (89. 120). Отсюда, прав А.Я. Гуревич, когда он утверждает, что Арьес путает литературные клише о смерти (воля последнего, завещание, последние проводы), торжественно об­ставленные и описанные в более поздние времена Средневековья, с характе­ристикой всего Средневековья, с самой действительностью, где может быть все было проще, грубее, менее церемониально (89. 120).

В 14 веке кончалось Средневековье и начиналось Возрождение. Но еще силен был класс феодалов, сильна инквизиция. В это время появляется и раскрывается пышным цветом понятие "праведная смерть". Это означало, по Дюби, умереть в своей постели, вспомнив "былые вожделения, но не для со­жаления, а чтобы их проклять и освободиться от них навсегда". Как от гре­хов надо было освободиться от власти, от золота, от женщины (115. 281), т.е. надо было окружающим дать урок отречения от мирских соблазнов. Для это­го надо было отдать, вручить свою судьбу в руки, в десницы Спасителя (бо­га), а уж он позаботится о твоей душе, спасет ее, отгонит от тебя демонов или дьявола. Образ последнего очень чувственно-зримо представлялся людям Средневековья. Вот каким он, носитель смерти, явился в видении монаха Рауля Г лабера: "Вдруг я увидел, как у меня в ногах появилось некое страш­ное на вид подобие человека. Это было, насколько я мог разглядеть, сущест­во небольшого роста, с тонкой шеей, худым лицом, совершенно черными глазами, бугристым морщинистым лбом, тонкими ноздрями, выступающей челюстью, толстыми губами, скошенным узким подбородком, козлиной бо­родой, мохнатыми острыми ушами, взъерошенной щетиной вместо волос, собачьими зубами, клинообразным черепом, впалый грудью, с горбом на спине, дрожащими ляжками, в грязной отвратительной одежде" (71.

151­152). Фантазия средневекового человека рисовала дьявола то как красивого юношу - соблазнителя, то как отвратительного существа. Вообще, для сред­невекового человека естественно представлять, что между людьми живут (невидимо) в другом измерении падшие ангелы, бесы, дьявол, сатана и т.п. нечисть, которая влияет на менталитет людей. И единственное спасение от них - молитвы и крестное знамение. Считалось, что после смерти чело­века, его душу в разные стороны (в ад или рай) пытаются забрать Сатана и наместник бога. Сам же человек уже пассивен, он уже ничего не может решать. И вопрос заключался в том, кто в этот момент был сильнее (или как был настроен бог): Сатана или Бог? (71. 152). При этом считалось, что Бог и Дьявол равны по силам; а Сатана слабее бога. Это бог породил Дьявола. А Сатана же, по мысли людей Средневековья, есть падший ан­гел.

Для средневекового человека еще одним пугалом был исламский мир. Магомет для Запада того времени был страшилищем, его приверженцы - за­коренелыми язычниками, апокалипсическими зверями, недочеловеками (71. 136). И такое клише иногда используется, к сожалению, средствами массо­вой информации и сейчас.

Средневековье знает также понятие "черная смерть" (71. 229), т.е. чу­ма. Она уносила многих, останавливала жизнь городов. Чума действительно была подлинным бедствием для миллионов людей. Смерть косила людей и через туберкулез (самая распространенная болезнь того времени), и через эпилепсию, и через детские болезни.

Своего рода прелюдией к смерти (а может быть и самой мучительной формой смерти) являлось путешествие не по своей воле, т.е. паломничество. Оно было формой покаяния, испытания, очищения, подготовкой к Судному дню (115. 61-62). Путешествия в те времена были связаны с опасностями: леса кишели разбойниками, феодалы требовали налоги за проезд по их тер­ритории, больные заражали окружающих и т.п. И тем не менее по епитимью или добровольно люди двигались годами то ли к Гробу Господнему, то ли к раке с мощами святого.

И при этом религиозные люди свято верили, что в тот момент, когда они будут рядом с мощами святого, может наступить по­следний день мира, и тогда раздастся трубный глас Исхода, и они будут спа­сены чудесным образом (115. 61-63), потому что были рядом со святым те­лом в грозный момент истории. Средневековый богатый сеньор, желая оста­вить в памяти людей надолго свое имя, мог заказать мессы, "бессрочные ежегодные поминовения: 200 поминальных месс, 1000 месс, 100000 месс, и целая армия священников жила на полученное таким образом содержание" (115. 284).

Не было равенства и в смерти: люди уходили в мир иной, сохраняя звания, титулы, должности. Как мир живых, так и мир неживых делился на касты, сословия, т.е., все было жестко иерархизировано. Отсюда, и к умер­шим относились с разным уровнем почтения и уважения. В Средние века по­являются великолепные надгробия. Их изготовители были весьма преуспе­вающими людьми.

Считалось, что надгробия сохранят в целости и сохранности до Страшного Суда тело мужчины или женщины. И, чтобы бог вернул им их истинное лицо, требовалось точно снять с лица маску, а затем создать адек­ватный портрет. Считалось, что по точному портрету на надгробном камне душа найдет свое тело, и они воссоединятся в день Суда.

С другой стороны, подданные сеньоров, простые люди испытывали страх и трепет, видя могущественные мавзолеи земных владык. "Могила, та­ким образом, превратилась в памятник гражданского величия", знак земного могущества (115. 285-286), знак твердости и вечности той или иной дина­стии.

Для средневекового человека живописны картины Ада и Рая, от кото­рых, по его мысли, никуда не уйти. От этих альтернативных образов невоз­можно было отвязаться молитвами, заклинаниями. По Дюби, "рай богатые представляли себе как один из тех ухоженных садов, в которых они предава­лись удовольствиям: с цветами, журчаньем вод, прекрасными телами гибких юношей и стройных девушек; они не представляли себе дом Авраамов, Не­бесный Иерусалим иначе, как в виде сада любви только еще более благо­ухающего, еще более защищенного от стужи; они способны были вообразить радость воскресения лишь как обретение прекрасного тела. Картины Ада ме­нее скупы на выдумку: вызывающее тоску пустое небо, падение в черную пропасть, как в кошмарном сне - так же падали взбунтовавшиеся ангелы; те­ла, плоть отданы во власть отвратительных чудовищ, стали игрушкой демо­нов; грешников пожирают, жгут огнем, но это не очистительный огонь, а огонь вечной муки - то жгут неутоленные желания и позднее раскаяние. Ад кишит терзаемыми и осужденными" (115. 292-293).

Художники по-своему использовали такое понимание Ада и Рая. Они возвращались к античному идеалу (культу прекрасного тела) через менталь­ные образы и видения средневекового человека: "В Капелле дель Арена в Падуе Джотто поместил зрелище вечных страданий и под предлогом изображения мук грешников художник здесь создал чувственные образы об­наженного тела - впервые в христианской Европе" (115. 293).

Церковники неустанно поддерживали у прихожан чувство тревоги за грехи. Все время им внушали: "Вы молоды. Вы заняты игрой, вы любите песни и танцы, вы увлечены любовью. Берегитесь: смерть ходит рядом, она витает над вашими забавами, невидимая, разящая внезапно. Вы не спряче­тесь от нее. Она внутри вас, как червь внутри плода" (115. 235).

Средневековому человеку в этой безальтернативной ситуации остава­лось только следовать словам отцов церкви. Смерть воспринималась как ре­шающий шаг, переход от одной формы бытия к другой, уход в мир иной, по­ближе к богу, к святости.

С 1000 года появляются, по Дюби, персонажи Ада, Рая, Страшного суда в церковном искусстве, но элите церковной науки с помощью рассужде­ний, мистической медитации удалось очистить смерть от того, что в ней бы­ло пугающего. Они ее приручили, заслонив грубую реальность трупа утеши­тельными фигурами воскрешения" (115. 236). Но страх перед смертью появ­ляется снова в 14 веке в связи с эпидемиями. Реальность от потери близких людей была сильнее, чем слова утешения церковников. Смерть ненасытно пожирала людей Европы, и оставалось лишь стоически говорить: "Бог дал, бог взял". И чтобы избежать или обмануть страх смерти, играли поначалу в благородную любовь (т.е. куртуазную любовь) со смертью, благо уже с нача­ла 12 века знали (были) правила этой игры (115. 245).

Богатые феодалы брали с собой в поход или вешали над кроватью об­раз смерти, т.е. образ распятого Христа. Этот образ будил подсознание. Сле­зы умиления от молитв и от этого образа говорили средневековому человеку о грехе плоти, о воскрешении в обществе бога, о том свете, о жизни. Т.е. смерть (=образ распятого Христа) говорила о жизни, о дорогой цене за нее, когда за людей и их жизни был распят самый лучший, самый праведный человек, ставший потом богочеловеком.

Для средневекового Запада 15 век - эпоха сильного навязывания об­раза смерти. Действовал непрекращающийся принцип Memento mori. Этому сильно способствовали нищенствующие монахи. В это время появляются гравюры на дереве с изображением Христа и святых. Церковное слово пас­тырей и изображения на гравюре действовали убеждающе на паству - на простых людей. Сила слова была очень велика. А уже "позднее Средневеко­вье не могло воспринимать смерть ни в каком ином аспекте, кроме как в ас­пекте бренности всего земного" (310. 149).

В это время в общественном сознании циркулировали 3 темы:

1) Где, все те, кто ранее наполнял мир этим великолепием?

2) Мотив, повергающий в трепет: картины тления всего того, что бы­ло некогда людской красотою.

3) И особенно - мотив пляски смерти.

Люди пессимистично рассуждали: а что же остается от всей людской красоты, от всего этого великолепия? Может только воспоминания и имя ос­таются на века?

С 1400 года тема тщетности бытия и смерти переходит из чисто бого­словской литературы в народную литературу. В литературе, предназначенной для простонародья, усиленно подчеркивается тема жизнебоязни, т.е. необхо­димости отреченья от красоты и счастья, потому что с ними, по мысли цер­ковников, связаны боль и страдания. Унылый рефрен жизни и грубый мате­риализм вызвали в это время к жизни слова: "Зачинает женщина в нечистоте и зловонии, рожает в горестях и страданиях, вскармливает с тяготами и тре­вогой, воспитывает с заботой и страхом" (310. 152, 153). И вслед за исследо­вателем Средневековья Хейзингой мы тоже можем воскликнуть: "Неужто радости материнские тогда ничего не стоили?" (310. 153).

Характерна для начала 15 века песня-жалоба, приводимая Хейзингой: "Провел ли кто-либо хоть один - единственный день приятно и в полнейшем блаженстве. .. не будучи оскорблен тем, что он увидел, услышал и претер­пел?" (310. 153). Что же это за молитвы: христианская мудрость или хныка­нье избалованного ребенка? Скорее всего первое. В это время Европа стре­мится превзойти природу, украсить труп. Появляется идея почитания нетлен­ных останков святых. Появляется практика подмалевывания и подкрашива­ния лица умерших (310. 156). С 12 по 15 века, говорит Хейзинга, существо­вал обычай: "тела знатных людей, скончавшихся вдали от отечества, расчле­няли и вываривали до тех пор, пока плоть не отделялась от костей, после че­го последние очищали и отправляли в ларце на родину для торжественного погребения, внутренности и декокт хоронили на месте" (310. 156).

В Средние века активно велся (подспудно, неосознавая этого до кон­ца) поиск адекватного времени образа смерти. Образ смерти представал в нескольких вариантах. В пластических искусствах и литературе образ смерти появлялся то в виде апокалипсического всадника, проносившегося над гру­дой поверженных, разбросанных по земле тел, то в виде низвергающейся с высот эринии с крыльями летучей мыши, то в виде скелета с косой или лу­ком и стрелами, то в виде пешего, то восседающего на запряженных волами дрогах или передвигающегося верхом на быке или на корове.

Но для создания особенного, выбранного, персонифицированного об­раза Смерти все еще не хватало фантазии (310. 156-157).

Знаменательно в этом отношении появление в 14 веке слова "Macabre". (Это позднесредневековое видение смерти ("Пляска Смерти"). Для завершающегося Средневековья появление Macabre было немалой куль­турной идеей. В видение смерти вторгается, по Хейзинге, новый поражаю­щий воображение элемент. Он вызывал содрогание, которое рождалось в сферах сознания, напуганного жуткими призраками, от которых появлялись внезапные приступы липкого, леденящего страха (310. 157). Такова была сила воздействия Macabre. Религия сразу начинает это использовать для идеи Memento mori.

Пляска Смерти поначалу представлялась, как танец взявшихся за ру­ки 3 живых людей с 3 мертвецами. Этот сюжет возник во Франции. И пона­чалу его исполняли как пьесу. А уже потом Macabre как гравюра появляется на дереве, и позже - как фрески на кладбище. Так было на парижском клад­бище Невинноубиенных младенцев с 15 века по 17 века, т.е. само кладбище было макабристским местом, где все люди были равны перед лицом смерти (310. 158).

Смерть в этой пляске смахивала на обезьяну, которая передвигалась неверными шажками старинного учителя танцев. И он увлекал на танец, а значит на смерть, и Папу, и императора, и рыцаря, и поденщика, и монаха, и малое дитя, и шута, а за ними шли все прочие сословия и ремесла.

Считалось, что тело умершего 40 раз возвращалось на землю, чтобы увезти живого. Здесь существенно важно то, что тело (=мертвец), а не Смерть, все это делало. Macabre - это пока танец мертвых, а не танец Смер­ти. И главный персонаж здесь не скелет, а тело с вытянутым, вспоротым животом, сохраняющее остатки плоти. И лишь с 15 века появляется главное в танце - скелет.

"В более древних изображениях "Пляски смерти" танцор - это сам живущий, каковым он останется еще на ближайшее время, пугающий двой­ник его собственной личности, его собственный образ, его зеркальное отра­жение, а не какие-то другие умершие ранее люди того же сана или сословия" (310. 159). Жуткая сила, повергающая в дрожь, присутствовавшая в "Пляске смерти", как бы говорила еще живому: "Это ты сам! Именно ты это".

Вначале в этой Пляске участвовали лишь образы мужчин - носителей профессий. Пляска Смерти являлась одновременно и благочестивым предос­тережением, и социальной сатирой. И лишь позже поэт Гюйо Маршан вво­дит в свои стихи, говоря о смерти, образ женщины. Позже появляется скелет с женскими волосами, развевающимися вокруг черепа. Женщина здесь мог­ла быть изображена как девица, возлюбленная, невеста, молодая супруга, бу­дущая мать, матрона. Но по словам Хейзинга, образа часа икс, образа смерт­ного часа еще нет в жутких изображениях смерти.

Лишь позже у Вийона описана агония в чувственно впечатляющих красках: "Заставит смерть дрожать, бледнеть, суставы - ныть, нос - заост­ряться, раздуваться - горло, плоть - неметь, сосуды - опухать и рваться" (310. 159). Появляются картины искушения дьявола, появляющегося перед смер­тью. Так сам Сатана предлагает:

1) нетвердость и сомнение в вере;

2) уныние из-за гнетущих душу грехов;

3) приверженность к земным благам;

4) отчаяние вследствие испытываемых страданий;

5) гордыня по причине собственных добродетелей.

Но всякий раз козни Сатаны рассеиваются, так как появляется ангел со своими утешениями (310. 160). Постепенно в поисках прямого воплоще­ния смерти отбрасывалось все лирическое, поэтическое, выставлялись лишь наиболее жесткие стороны смерти, и они внедрялись в сознание, в менталь­ность.

В макабрическом видении смерти начисто исчезает все нежное и эле­гическое. И в основе своей - это очень земной, своекорыстный лик смерти. Здесь нет плача и скорби из-за потери любимого человека. Здесь есть лишь сетование из-за собственной приближающейся смерти, которая воспринима­ется как несчастье и ужас. Это как бы оплакивание себя заранее. Здесь смерть не выступает в роли утешительницы. Она не есть конец страданий. Она не дает вожделенного покоя. Нет здесь и мысли о смерти как о завер­шенном или неоконченном деле всей жизни. Нет здесь никаких нежных вос­поминаний, никакого успокоения. Здесь нет ничего от божественных глубин скорби.

И лишь позднее Средневековье знает уже 2 крайности. Первая - это жалоба на то, что все преходяще, силы со временем тают, утрачивается по­чет, уходят мирские наслаждения, исчезают блеск жизни и красота тела. И вторая - это ликование по поводу спасения души и обретения вечного бла­женства. Но все, что лежало в промежутке между этими крайностями, не на­ходило себе выражения. И "живые чувства каменеют в разработанных до мелочей изображениях отталкивающих скелетов и прочих образах "Пляски Смерти" (310. 163).

Таким образом, мы видим, что образ смерти в Средневековье проде­лал эволюцию от туманных очертаний к поэтическим картинам, а от них - к жесткому, рельефно давящему образу - макабрическому видению смерти. Все это происходило в ментальном слое культуры. И эти образы дошли до нас. И мы представляем их каждый себе по-разному в разные периоды жизни. В молодости - в поэтическом, в старости - в материалистическом об­лике.

По мысли А.Я. Гуревича, смерть и жизнь представляются как экстре­мальные противоположности в любой системе миропонимания. Они оказы­ваются обратимыми: граница между ними приницаема. Для средневекового человека мертвые возвращаются к живым, и некоторые индивиды умирают лишь на время (86. 27). Средневековый человек считал, что "суд над умер­шим, долженствующий состояться "в конце времен", после второго пришест­вия, вместе с тем вершится в момент кончины человека, когда у ложа уми­рающего собираются демоны и ангелы, которые соответственно предъявля­ют реестры его грехов и заслуг и спорят из-за обладания его душой. Адские муки начинаются немедленно после смерти, а не после Страшного суда. Ду­ша на том свете питается, она жива. И еще ее подвергают пыткам (86. 27).

Таким образом, как мы видим, средневековый человек смотрел на мир через призму своей подготовленности к смерти. Создавался как бы замкну­тый круг, своего рода взаимосвязанные цепи жизни и смерти, которые вза­имно определяли друг друга: праведная жизнь - праведная смерть - правед­ное возрождение.

Представления о смерти были даны средневековому человеку в их развитии, во всей палитре красок. Смерть Христа как образец смерти застав­лял средневекового человека задуматься о дорогой цене за жизнь, об обязан­ностях каждого человека перед родом человеческим, о том, что человеку на­до думать о грехе, об очищении, о прощении слабых, о любви к немощным и т.д., одним словом, мысли о смерти очеловечивали человека, делали его мяг­че, нравственнее, чище. Самоотчет перед смертью становился своего рода судом совести, вскрывал глубинные пласты подсознания, сознания и само­сознания. Человек перед лицом смерти вопрошал строго с себя: а так ли я прожил жизнь? А в чем вообще смысл жизни? Эти и подобные мысли дела­ли постепенно из европейского варвара европейского светского, цивилизо­ванного человека. Можно сказать, что тема смерти окультуривала средневе­кового человека: культура смерти вопрошала, возвышала, порождала, двига­ла культуру жизни того времени.

Наверное, никогда в будущем больше, чем в Средневековье, человек ярче не воспримет тему смерти. В это время он ежедневно жил самоотчетом перед богом, перед смертью. Смерть была духовной пружиной, духовным двигателем внутрисредневековой эволюции. Многие ценности, связанные с культурой смерти, дожившие до наших дней, имеют своим истоком Средне­вековье. В мире ценностей средневекового человека тема смерти была наи­главнейшей, играла цивилизующую и координирующую роль. Самоутвер­ждение личности здесь шло через самоочищение перед постоянным взором смерти.

<< | >>
Источник: Шенкао М.А.. Основы философской танатологии. 2002

Еще по теме § 4. Средневековое видение Танатоса: преодоление фобии смерти:

  1. § 5. Танатос в зеркале философско-художественной рефлексии
  2. Исцеление фобии в Стране Красных Камней
  3. — Смерть Грациана. — Св. Амвросий. — Первая междоусобная война с Максимом. — Характер, управление и покаяние Феодосия. — Смерть Валентиниана II. — Вторая междоусобная война с Евгением. — Смерть Феодосия. (340–397 гг.)
  4. Страх смерти и отчаяние (эмоциональные абсолютизации смерти)
  5. 2.1.2. Страх смерти и отчаяние (эмоциональные абсолютизации смерти)
  6. Смерть - явление естественное в цепи жизни. Смерть одного есть начало жизни другого.
  7. Видение организации и его роль в стратегическом менеджменте
  8. КЛАССИФИКАЦИЯ ВИДЕНИЙ ПРЕЖНИХ ЖИЗНЕЙ.
  9. Интеллектуальное видение
  10. «ВСЕ ЭТИ ВИДЕНИЯ - ОТ ЛЕКАРСТВ!»
  11. Философ не видит никакого таинства в рождении и смерти (39, с. 32); их чередование в этом мире есть только смешение и разделение элементов (В 52), а вовсе не рождение и смерть в традиционном понимании:
  12. Обучение видению без глаз
  13. Видение геенны огненной
  14. ПРИМЕРЫ ВИДЕНИЙ ВО ВРЕМЯ РЕГРЕССИИ В ПРЕЖНИЕ ЖИЗНИ.