<<
>>

«Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы».

Материализм антропологической философии Лаврова во многом определялся влиянием Белинского, Герцена, Добролюбова и Чернышевского. Особенно большое значение в этом сыграли работы Герцена

[146] К концу 50-х - началу 6о-х гг.

мировоззрение Лаврова в основном сложилось. Если учесть, что в это же время он становиться сторонником лагеря Чернышевского, то отпадает всякое сомнение о степени влияния революционных демократов не только на формирование его революционных убеждений, но и философских.

Позже Лавров познакомился с трудами Фейербаха[147], которые укрепили его в материалистические взгляды. С начала же 70-х гг. и до конца своей жизни эволюция философии Лаврова идет под непосредственным влиянием Маркса и Энгельса. Необходимо оговориться, что все-таки основные принципы материализма Лаврова сформировались, в первую очередь, под влиянием Герцена и Фейербаха. Неслучайно Лавров писал позже, имея в виду средину столетия, что «Фейербах был для социалистов более непосредственным учителем, чем Лассаль и Маркс»[148].

Выясняя идейных предшественников Лаврова, необходимо особо остановиться на его отношении к материализму. Русские идеалисты, а вслед за ними и современные буржуазные исследователи стремятся представить Лаврова ярым противником материализма. Волей или неволей им до определенного времени в этом помогала и большая часть советских исследователей, отдавая тем самым на откуп буржуазным фальсификаторам одну из замечательных страниц истории русской прогрессивной мысли. А между тем симпатии Лаврова к представителям материалистической философии настолько очевидны, что не дают нам ни какого права толковать негативно отношение философа к материализму в широком смысле этого слова.

Лавров в отличие от принятой точки зрения в марксистской истории философии ограничивает список мыслителей- материалистов представителями французского материализма XVIII века и вульгарного материализма. Действительно, эти две формы материализма Лавров подверг резкой критике, не забывая при этом их прогрессивное значение в истории развития философии. Его критика далека от недоброжелательства, она способствовала преодолению ограниченности метафизических форм материализма, которые во второй половине XIX века становились тормозом развития правильного философского обобщения достижений естествознания. При всей ограниченности антропологического принципа Лаврова, его критика, на ряду с критикой Герцена, данных форм материализма, вплоть до появления марксистских работ в России, была самой аргументированной. Разберем кратко ее сущность.

Во-первых, Лавров совершенно справедливо указывает на метафизический характер гносеологии французского материализма XVIII века и вульгарного материализма. Как известно эти формы материализма придавали абстракциям науки онтологический смысл, вследствие чего они принимали универсальный характер. Поэтому Лавров не видит разницы между материали- стами-метафизиками и идеалистами. Те и другие наделяют реальным существованием общие понятия. Лавров выступает против подобного понимания категорий «вещество», «сила» и др. Вещество и сила как токовые не существуют. В действительности есть вещественный мир, представляющий конкретные вещественные предметы.

«Мы убеждаемся в действительности отдельных вещественных предметов, - пишет Лавров в 1859 г., - куска дерева определенных качеств, форм и размеров, воздуха определенного состава и определенной температуры, наполняющего определенное пространство, звезды, которые в определенной точке имеют определенную яркость света, но вещество вообще есть отвлеченное создание нашей мысли, не подлежащее прямому наблюдению»[149]. За категорией «вещество», получаемой путем восхождения от конкретного к абстрактному, Лавров оставляет только гносеологическую функцию. Чтобы наполнить ее онтологическим содержанием, необходимо совершить обратный путь: от абстрактного к конкретному. Понятие «вещество» «сверхчувственное, потому, что оно общее, и в каждом отдельном существе представляется как отвлеченное основание, к которому надо присоединить все особенные признаки наблюдаемого существа, чтобы получить нечто действительно сущест- вующее»[150].

Очевидно, нет необходимости в обширном комментарии, чтобы заключить насколько глубокой и ценной для средины XIX века была критика Лавровым метафизического материализма в этом вопросе. Лавров уже тогда приблизился к марксистскому пониманию смысла категории «материя», хотя и употреблял для ее обозначения слово «вещество».

Термин «вещество», по его мнению, употребляется для «общего обозначения всего движущегося и тем самым доступного для нашего понимания»[151]. В этом смысле вещество «не заключает в себе ни свойства разнородности по составу, ни разнообразия формы, ни разницы в движении»[152].Различие данного определения с марксистским заключается в уровне абстракции.

У Ленина «материя есть философская категория для обозначения объективной реальности...»[153]. Для Лаврова вещество - «обозначение всего движущегося». Быть движущимся - более конкретное свойство, чем быть объективным.

Фактически совпадает второе значение определения: фиксация отношения между объективной реальностью и сознанием в смысле познаваемости первой. Довольно ясно Лавров различает гносеологический и онтологический аспект определения вещества. Условившись о философском смысле понятия вещества, исследователь не может этим ограничится, он должен «идти далее в разборе наших представлений об основных процессах внешнего мира»[154]. Конкретное знание о веществе-материи человек получает с помощью естествознания[155].

Второе, с чем не согласен Лавров в споре с метафизическим материализмом, это с отождествлением материальных и духовных процессов. Исследования показали, пишет Лавров, что сознательные процессы полностью зависят от деятельности мозга и, наоборот, «душевные волнения» производят к физиологическим изменениям в организме, «но это согласие явлений... вовсе не может служить, как полагают материалисты, научным доказательством тождества вещественных и духовных процессов»[156]. Специфика сознания заключается в том, что оно «недоступно ни одному чувству, которые служат нам для других явлений. Мы не имеем ни каких средств для сравнения его с каким- либо из этих явлений. Оно доступно в действительности только одному наблюдателю, именно сознающему существу. Мыслители. часто впадают в ошибку, смешивая внешние явления, сопровождающие сознание, с самим сознанием»[157]. Поэтому для Лаврова выражение «замечательного натуралиста» Фохта: «Мысль относится к мозгу, как желчь - к печени» - «весьма неудачна»[158].

Настаивая на качественной противоположности материальных и духовных явлений, Лавров не сомневается в зависимости психических явлений от физиологических процессов, считая, что к этому выводу ведут данные естествознания.

В третьих, Лавров отвергает метафизический материализм за его фаталистический взгляд на место и роль человека в природе и обществе.

Гольбах признавал в мире лишь необходимость причинноследственной связи. Он писал, что «вечно действующая природа указывает человеку каждую точку линии, которую он должен описать.»[159] в своей жизни . Физиологизм вульгарного материализма также неизбежно вел к фатализму. К. Фохт явно отрицал деятельную сторону человека, когда утверждал, что «поступки людей составляют только продукт физиологических условий, а также питания, и изменения мозгового вещества в данную минуту»[160].

Лавров выступает против практической беспомощности теоретических взглядов метафизических материалистов. Оставаясь воинствующим противником социальной несправедливости, мыслитель-революционер видел в теории путеводитель переустройства мира на началах справедливости.

Метафизический материализм исключает возможность практического сознания, которое предполагает нравственное и политическое сознание. Когда человек сознает свою деятельность «в мельчайших подробностях, как орбита планеты, как форма кристалла»[161], он неизбежно приходит к выводу, что «нравственная оценка мыслей и действий, как хороших или дурных, как заслуживающих похвалы или осуждении, - есть призрачный процесс, совершающийся в нашем сознании и не соответствующий ни чему действительному»[162].

В теоретико-нравственном индифферентизме и практической беспомощности метафизического материализма Лавров видел следствие его методологической несостоятельности и поэтому не считал приемлемой эту форму философии в условиях разгара революционной борьбы в России. Эти условия требовали новой философии - философии действия.

В связи с критикой Лавровым метафизического материализма не всегда правильно представляется его отношение к Чернышевскому и его сторонникам. В прошлом, за позицию, занятую в дискуссии вокруг «Современника», Лавров объявлялся врагом Чернышевского. В настоящее время, в работах так или иначе связанных с этим вопросом, иногда еще слышатся отголоски, навеянные культом личности. Однако, чаще всего он обходится молчанием. Установление исторической истины в этом вопросе вынуждает нас остановиться более подробно на нем.

Выясняя точки зрения участников полемики вокруг «Современника», М. Розенталь писал: «Повторяя обычные доводы идеалистов, что формулы духа и вещества остаются для науки противоположными полюсами, Лавров выдвигает против материализма пошлое обвинение в том,, что материалист, исходя из своего учения, должен отвергнуть всякую нравственность, сознательную деятельность». Тем самым Лавров «повторил» против Чернышевского и его сторонников те «обвинения, которые выдвинула позже царская полиция против «рефлексов головного мозга» Сеченова»[163].

Прежде всего, царская полиция, обвиняя материалистов в «отрицании всякой нравственности», выражалась более конкретно. Полиция, как известно, никогда не отличалась джент- леменством по отношению к теоретическим построениям своих идейных противников. Верная своему правилу, она представляла материалистов проповедниками чувственных наслаждений, пороков и преступлений. Лавров же ведет речь об общеизвестных теоретических просчетах метафизического материализма. Одновременно он дает резкую отповедь мещанским обвинениям материализма в безнравственности, которые были распространены во Франции XVIII в. не менее широко чем в России XIX в. «Что касается проповеди чувственных наслаждений, пороков и преступлений, - писал Лавров о французских материалистах, - то... это не проповедовал никто из представителей какой-либо значительной школы (материалистов. - В. Б.), это не проповедовал даже Ламетри, самый решительный эксцентрик XVIII века в этом отношении.»[164]. Повинными в этом были последователи-эпигоны, которые соединяли общие теории с самой грязной проповедью чувственного разврата. «Ничто не повредило так материализму XVIII века, - считает Лавров, - как этот хвост его, выросший на почве парижского общества, которому высшее дворянство и придворное католическое духовенство давало уроки разврата»[165]. Эти слова были написаны в 1855 году. Лавров верно определил классовый характер этики французских материалистов. Несмотря на совершенно противоположное «личное мнение» о том, какими нормами человек должен руководствоваться в жизни, французские материалисты санкционировали своей теорией мораль «парижского общества», которое было буржуазным. Используя слова Дюдеффанна, Лавров говорил о Гельвеции: «Он высказал тайну каждого»[166].

В какой мере относится критика материализма к Чернышевскому и его сторонникам? Об этом непосредственно можно судить только по единственной работе «Моим критикам», с которой Лавров был вынужден выступить против обвинения его Антоновичем и Писаревым в идеализме. В ответе Лавров останавливается только на этих мыслителях из числа русских материалистов., Мы не имеем работы, по которой можно было бы судить о его отношении к философским взглядам Чернышевского в 50 - 6o гг.[167].

Было три главных мотива, на основании которых Лавров перенес выводы своей критики метафизического материализма на взгляды Антоновича и Писарева.

Антонович не признавал правильности ни за одним выводом Лаврова и ни как не выразил своего отношения к недостаткам метафизического материализма. По содержанию статьи можно было судить, что Антонович согласен с выводами метафизического материализма.

Лавров имел также все основания, как мы уже показали, говорить о метафизическом понимании Антоновичем вещества и отождествлении с ним явлений психики на основании определения вещества и силы, данного в статье «Два типа современных философов».

И третье, Лавров не мог согласиться с этической Концепцией Антоновича и Писарева. Особенно была не приемлемой для создателя нравственного идеала семидесятников и восьмидесятников этика Писарева. Писарев и Лавров - это границы двух этапов революционной борьбы. А переход к революционной борьбе от одного этапа к другому, прежде всего, связан с теоретической борьбой его представителей.

В полемике Антоновича и Писарева, с одной стороны, и Лаврова, с другой стороны, следует видеть не борьбу материализма и идеализма, сторонников прогрессивного и регрессивного направления в общественной мысли шестидесятых годов, и неизбежное теоретическое столкновение между материалистами, без которого был бы невозможен переход от 60-х к 70-м годам революционной борьбы[168].

Таким образом, критику материализма Лавровым нельзя представлять его борьбой против философии материализма. Лавров критикует метафизический материализм с позиции новой формы материализма - антропологического материализма. Он не согласен с теми же материалистами, что и Фейербах, поэтому его критика созвучна с фейербаховской. Лавров, подобно Фейербаху и Герцену, отказывается от употребления термина «материализм» в своей философии.

В то же время Лавров по достоинству оценил прогрессивное значение материалистов, начиная с древних[169]. Историческое значение материализма XVIII в. философ видит в его борьбе с идеологией феодализма. В статье «Моим критикам», по словам Книжника-Ветрова, были вычеркнуты строки, вписанные затем на полях авторского оттиска рукою Лаврова, в которых давалась следующая оценка русскому материализму XIX в., т.е. Чернышевскому и его соратникам: «Материализм получил в последнее время огромное значение как оружие: он противопоставил христианской проповеди свою проповедь, теистическим... догматам свои догматы, борется с успехами и распространяет свои завоевания. Он везде становится союзником разумных стремлений и человеческого достоинства, и потому на него вся живая часть общества смотрит весьма благосклонно. Враги, с которыми он борется, суть враги развития; его победы над идолопоклонниками всех видов, это - торжество человеческих начал»[170].

Совершенно иное отношение Лаврова к материализму Фейербаха, Маркса и Энгельса. Лавров высоко ценил данные формы материализма, но не понял в них качественно новой формы этой философии, когда писал, что «философское учение Людвига Фейербаха, Карла Маркса и Фридриха Энгельса и их единомышленников настолько в сущности отлично от тех учений, которые в прежнее время носили название «материалистических», что едва ли не напрасно они удержали этот термин»[171]. для названия своей философии.

Главным аргументом в доказательстве философского материализма Лаврова может быть свидетельство материалистического решения основного вопроса философии[172].

В решении основного вопроса философии нужно различать онтологический и гносеологический аспекты.

Лавров никогда не сомневался в первичности материального и вторичности идеального. По своим взглядам на природу, возникновение живого и сознания Лавров относится к представителям философии естественнонаучного материализма XIX века[173].

Космос, вселенная для Лаврова есть «движение однородного вещества»[174]. «Мы не можем иначе понимать природу, как выходя из положения: вечное движение и вечное движение движущихся форм господствует в бесконечном пространстве мира»[175]. Всякая попытка представить начало движения приводит к сверхъестественному, а значит, к отказу от научного понимания мира, Ненаучно и утверждение о прекращении движения. Лавров не согласен с выводами о тепловой смерти вселенной, которые были сделаны частью физиков и философов во второй половине XIX в. из второго начала термодинамики Клаузиса. «Гораздо чаще встречаем в последнее время представление о необходимости всякого движения, - пишет Лавров, -..., но это представление заключает в себе невысказанное предположение, что движение в мире имело начало»[176]. Неслучайно поэтому «этим умозаключением уже воспользовались хранители догматического предания»[177], т. е. теологи, замечает Лавров, останавливаясь на рассуждениях богослова Фолы о начале и неизбежности конца мира, выводимых последним из второго начала термодинамики.

Вывод о внешнем мире как вечно движущимся веществе, по мнению Лаврова, показывает, что вопросы «откуда движение, откуда вещество» - ненаучны. Понятия «вещество» и «движение» являются самыми «простыми», до каких может дойти человеческая мысль и потому «самая мысль о их генезисе составляет логическое противоречие»[178]. Вопрос о происхождении вещества и движения - есть не больше как иллюзия, плод фантазии, создав которые, человек попадает в противоречие с действительностью и напрасно пытается решить их. Всякая иная постановка вопроса является не научной. «Мир дан для нашей мысли, как движущееся вещество, - заключает Лавров, - и иначе дан быть не может»[179].

<< | >>
Источник: Баркалов В.Я.. Социальная философия П. Л. Лаврова. 2013

Еще по теме «Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы».:

  1. Альтернативные иски являются в отечественной правовой науке недостаточно изученной категорией,
  2. Начало новой эры в изучении природы
  3. ОБЩИЕ ПОНЯТИЯ О НАУКЕ ВООБЩЕ И ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ В ОСОБЕННОСТИ
  4. Теория коммуникации по мере изучения разнообразия механизмов циркуляции информации стала средством обосно­вания природы интенциональных отношений Я и другого.
  5. 2.1.1. Деловое письмо
  6. Плотин: критика платоновского учения о творении мира и о природе. Природа как иррациональная энергия мировой души
  7. Письма и телефонные звонки
  8. § 2. Ідентифікаційні ознаки письма
  9. АВТОМАТИЧЕСКОЕ ПИСЬМО
  10. ПИСЬМО 1
  11. ПИСЬМО ЛОРДУ***
  12. ПИСЬМО K ИЗДАТЕЛЮ
  13. Письмо первое