<<
>>

Что такое смысл

Я старался передать мысль, что существование колеблется, если отсутствует

"сильная идея", как назвал это Фрейд, или идеал, к которому можно

стремиться. Говоря словами Альберта Эйнштейна, "человек, считающий свою

жизнь бессмысленной, не только несчастлив, он вообще едва ли пригоден для

жизни".

Однако существование не только интенционально, но также и трансцендентно.

Самотрансценденция- сущность существования. Быть человеком-значит быть

направленным не на себя, а на что-то иное. Среди этого иного, как пишет

Рудольф Аллерс [1], также "инакость" интенционального референта, на который

указывает человеческое поведение. Тем самым конституируется, вновь

процитируем Аллерса [2], "область транссубъективного". Однако стало модным

оставлять эту транссубъективность в тени. Под воздействием экзистенциализма

на первый план выходит субъективность человеческого бытия. В

действительности это неправильное понимание экзистенциализма.

Авторы,

которые делают вид, что преодолели дихотомию объекта и субъекта, не сознают,

что подлинный феноменологический анализ обнаружит, что нет такой вещи, как

познание вне поля напряжения, возникающего между объектом и субъектом. Эти

авторы привыкли говорить о "бытии-в-мире". Но чтобы правильно понять эту

фразу, нужно признать, что быть человеком в глубоком смысле-значит быть

вовлеченным, втянутым в ситуацию, быть противпоставленным миру,

объективность и реальность которого нисколько не умаляется субъективностью

того "бытия", которое находится "в мире".

Сохранение "инакости", объективности объекта означает сохранение

напряжения, устанавливаемого между объектом и субъектом. Это то же

напряжение, что напряжение между "я есмь" и "я должен" [3], между

реальностью и идеалом, между бытием и смыслом.

И чтобы сохранять это

напряжение, нужно оградить смысл от совпадения с бытием. Я бы сказал, что

смысл смысла в том, что он направляет ход бытия.

Я люблю сравнивать эту необходимость с историей, рассказанной в Библии.

Когда сыны Израиля скитались в пустыне. Божья слава двигалась впереди в виде

облака: только таким образом Бог мог руководить Израилем. Но представьте

себе, что случилось бы, если бы присутствие Бога, символизируемое облаком,

оказалось бы посреди израильтян: вместо того чтобы вести их, это облако

покрыло бы все туманом, и Израиль сбился бы с пути.

В этом смысле понятна рискованность "слияния фактов и ценностей",

происходящего "при предельных переживаниях и у самоактуализирующихся людей"

[4], поскольку в предельном переживании "семь" и "должен" сливаются друг с

другом [5]. Однако быть человеком означает быть обращенным к смыслу,

требующему осуществления, и ценностям, требующим реализации. Это значит жить

в поле напряжения, возникающего между полюсами реальности и идеалов,

требующих материализации. Человек живет идеалами и ценностями. Человеческое

существование не аутентично, если оно не проживается как самотрансценденция.

Изначальной и естественной заботе человека о смысле и ценностях угрожают

преобладающие субъективизм и релятивизм, подрывающие идеализм и энтузиазм.

Я хочу привлечь ваше внимание к примеру, взятому из статьи американского

психолога: "Чарльз... особенно "сердился", как он называл это, когда получал

счет за профессиональные услуги, например от дантиста или врача, и либо

оплачивал часть счета, либо не платил вовсе... Я лично иначе отношусь к

долгам, я высоко ценю аккуратность в оплате своих счетов. В этой ситуации я

не обсуждаю мои собственные ценности, я сосредоточиваю внимание на

психодинамике его поведения... потому что моя собственная компульсивная

потребность аккуратно оплачивать счета мотивирована невротически...

Ни при

каких обстоятельствах я не пытаюсь сознательно направлять или убеждать

пациента принять мои ценности, потому что я убежден, что ценности... скорее

относительных... нежели абсолютны" [6].

Я полагаю, что оплачивание счетов имеет смысл независимо от того,

нравится ли это кому-то, и независимо от бессознательного значения, которое

это может иметь. Гордон У. Олпорт справедливо сказал однажды: "Фрейд был

специалистом по части как раз тех мотивов, которые не могут быть приняты за

чистую монету" [7]. То, что такие мотивы существуют, не меняет того факта,

что в общем и целом мотивы могут приниматься в своем истинном значении. А

если это отрицается, то каковы могут быть бессознательные мотивы,

скрывающиеся за таким отрицанием?

Вот что пишет д-р Юлиус Хойшер в рецензии на два тома, которые известный

фрейдистски ориентированный психоаналитик посвятил Гёте: "На 1538 страницах

автор представляет нам гения с признаками маниакально-депрессивных,

параноидальных и эпилептоидных расстройств, гомосексуальности, склонности к

инцесту, половым извращениям, эксгибиционизму, фетишизму, импотенции,

нарциссизму, обсессивно-компульсивному неврозу, истерии, мегаломании и пр.

... Он, по-видимому, обращает внимание исключительно на инстинктивные

динамические силы, лежащие в основе... художественного продукта. Мы должны

поверить, что гётевское творение-это всего лишь результат прегенитальных

фиксаций. Его борьба имеет целью не идеал, не красоту, не ценности, а

преодоление беспокоящей проблемы преждевременной эякуляции..." "Эта книга

показывает вновь,- заключает автор рецензии,-что основные позиции

(психоанализа) в действительности не изменились" [8].

Теперь мы можем понять, насколько прав Уильям Ирвин Томпсон, задавая

вопрос: "Если наиболее образованные люди нашей культуры продолжают

рассматривать гениев как скрытых половых извращенцев, если они продолжают

думать, что ценности-это особые фикции, нормальные для обычных людей, но не

для умного ученого, который лучше знает, как обстоит дело,-можно ли бить

тревогу по поводу того, что массы в нашей культуре выказывают мало уважения

к ценностям и вместо этого погружаются в оргии потребления, преступления и

безнравственности?" [9].

Неудивительно, что такое положение дел имеет место. Совсем недавно Лоренс

Джон Хэттерер [10] указывал, что "многие художники и артисты покидают

кабинет психиатра в ярости по поводу его интерпретаций, что они пишут,

потому что являются собирателями несправедливостей или садомазохистами,

играют, потому что они эксгибиционисты, танцуют, потому что хотят сексуально

соблазнить аудиторию, рисуют, чтобы преодолеть ограничения навыков туалета

посредством свободы размазывать нечто".

Как мудр и осторожен был Фрейд, заметив однажды, что иногда сигара может

быть просто сигарой, и ничем иным. Или само это утверждение было защитным

механизмом, способом рационализации собственного курения? Возникает

regressus in infinitum. В конце концов, мы не разделяем веру Фрейда в

тождественность "детерминации" и "мотивации", как пишет Маслоу [11],

обвинивший Фрейда в ошибке отождествления "детерминированного" с

"мотивированным бессознательно", как будто поведение не может быть

детерминировано иным образом.

Существует определение, гласящее, что смыслы и ценности-не что иное, как

реактивные образования и механизмы защиты. Что до меня, то я не хотел бы

жить ради моих реактивных образований, и еще менее-умереть за мои механизмы

защиты.

Но являются ли смыслы и ценности столь относительными и субъективными,

как полагают? В некотором отношении да, но в ином, нежели это понимается

релятивизмом и субъективизмом. Смысл относителен постольку, поскольку он

относится к конкретному человеку, вовлеченному в особую ситуацию. Можно

сказать, что смысл меняется, во-первых, от человека к человеку и,

во-вторых,-от одного дня к другому, даже от часа к часу.

Конечно, я предпочел бы говорить об уникальности, а не об относительности

смыслов. Уникальность, однако,-это качество не только ситуации, но и жизни

как целого, поскольку жизнь-это вереница уникальных ситуаций. Человек

уникален как в сущности, так и в существовании. В предельном анализе никто

не может быть заменен-благодаря уникальности каждой человеческой сущности. И

жизнь каждого человека уникальна в том, что никто не может повторить

ее-благодаря уникальности его существования. Раньше или позже его жизнь

навсегда закончится вместе со всеми уникальными возможностями осуществления

смысла.

Я нигде не видел это сформулированным более точно и сжато, чем в словах

Гиллеля, великого еврейского мудреца, жившего около двух тысячелетий тому

назад. Он говорил: "Если я не сделаю этого-кто сделает? И если я не сделаю

этого прямо сейчас-то когда же мне это сделать? Но если я сделаю это только

для себя самого- то кто я?". "Если я не сделаю этого"-это, как мне кажется,

относится к уникальности моей самости. "Если я не сделаю этого прямо

сейчас"--относится к уникальности текущего момента, который дает мне

возможность осуществления смысла. "Если я сделаю это только для себя

самого"-это выражение не более и не менее как самотрансцендентного качества

человеческого существования. Вопрос "кто я, если я сделаю это только для

себя самого?" предполагает ответ: никоим образом не истинно человек. Потому

что характерная составляющая человеческого существования-трансцендирование,

пре-восхождение себя, выход к чему-то иному. Говоря словами Августина,

человеческое сердце не находит себе покоя, пока оно не найдет и не

осуществит смысл и цель жизни. Это формулировка резюмирует многое в теории и

терапии того типа неврозов, который я назвал ноогенными.

Но вернемся к уникальности смыслов. Из сказанного следует, что нет такой

вещи, как универсальный смысл жизни, есть лишь уникальные смыслы

индивидуальных ситуаций. Однако мы не должны забывать, что среди них есть и

такие, которые имеют нечто общее, и, следовательно, есть смыслы, которые

присущи людям определенного общества, и даже более того-смыслы, которые

разделяются множеством людей на протяжении истории. Эти смыслы относятся

скорее к человеческому положению вообще, чем к уникальным ситуациям. Эти

смыслы и есть то, что понимается под ценностями. Таким образом, ценности

можно определить как универсалии смысла, кристаллизующиеся в типичных

ситуациях, с которыми сталкивается общество или даже все человечество.

Обладание ценностями облегчает для человека поиск смысла, так как, по

крайней мере в типичных ситуациях, он избавлен от принятия решений. Но, к

сожалению, ему приходится расплачиваться за это облегчение, потому что в

отличие от уникальных смыслов, пронизывающих уникальные ситуации, может

оказаться, что две ценности входят в противоречие друг с другом. А

противоречия ценностей отражаются в душе человека в форме ценностных

конфликтов, играя важную роль в формировании нооген-ных неврозов.

Представим себе уникальные смыслы в виде точек, а ценности-в виде кругов.

Понятно, что две ценности могут пересекаться друг с другом, в то время как с

уникальными смыслами этого не может произойти (см. рис.).

Но мы должны задать себе вопрос, действительно ли две ценности могут

войти в противоречие друг с другом, иными словами, справедлива ли аналогия с

кругами на плоскости. Не будет ли более правильным сравнить ценности с

трехмерными шарами? Два шара, проецируемые на плоскость, могут давать два

круга, пересекающие друг друга, в то время как сами сферы даже не касаются

друг друга (см. рис.).

Впечатление, что две ценности противоречат друг другу, является

следствием того, что упускается целое измерение. Что это за измерение? Это

иерархический порядок ценностей. По Максу Шелеру, оценивание имплицитно

предполагает предпочтение одной ценности другой. Таков конечный результат

его глубокого феноменологического анализа процесса оценивания. Ранг ценности

переживается вместе с самой ценностью. Иными словами, переживание

определенной ценности включает переживание того, что она выше какой-то

другой. Для ценностных конфликтов нет места.

Однако переживание иерархического порядка ценностей не избавляет человека

от принятия решений. Влечения толкают человека; ценности притягивают.

Человек всегда волен принять или отвергнуть ценность, которая предлагается

ему ситуацией. Это справедливо также относительно иерархического порядка

ценностей, которые передаются моральными и этическими традициями и нормами.

Они должны пройти проверку совестью человека- если только он не отказывается

подчиняться своей совести и не заглушает ее голоса.

Разобравшись с вопросом об относительности смыслов, перейдем к вопросу о

том, насколько они субъективны. Разве не верно, что в конечном счете

смыслы-это вопрос интерпретации? И разве не подразумевает интерпретация

всегда решения? Разве нет ситуаций, которые допускают различные

интерпретации, так что человек должен делать выбор? Мой собственный опыт

говорит, что есть [12].

Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили во вторую мировую

войну, я получил приглашение из американского посольства в Вене прийти и

получить визу для въезда в Штаты. В то время я жил в Вене с моими

родителями. Они, разумеется, не ждали от меня ничего иного, нежели что я

получу визу и поспешу уехать. Но в последний момент я начал сомневаться,

спрашивая себя: "Следует ли мне делать это? Могу ли я так поступить?" Потому

что мне внезапно пришло в голову, чем это будет для моих родителей, а

именно: через пару недель- такова была ситуация в то время-они будут брошены

в концентрационный лагерь, то есть в лагерь уничтожения. И должен ли я

оставлять их на произвол судьбы в Вене? До сих пор я мог избавить их от этой

участи, поскольку возглавлял отдел неврологии в Еврейском госпитале. Но если

бы я уехал, ситуация тут же изменилась бы. Размышляя о своей

ответственности, я почувствовал, что в такой ситуации естественно просить

совета у неба. Я отправился домой и, когда пришел, заметил кусок мрамора на

столе. Я спросил отца, откуда он взялся, и отец сказал: "О, Виктор, я

подобрал его на месте, где стояла синагога" (она была сожжена

национал-социалистами). "А почему ты взял его с собой?"-спросил я. "Потому

что это часть двух плит, на которых написаны десять заповедей",-и он показал

мне сохранившуюся позолоченную еврейскую букву на мраморе. "Я могу сказать

тебе больше, если хочешь,-продолжал он.-Эта буква является сокращением одной

из десяти заповедей". Я в нетерпении спросил: "Какой же?" Ответ был:

"Почитай отца своего и мать свою, и пребудешь на земле". Тут же я решил

остаться в стране вместе с родителями, отказавшись от визы.

Вы будете правы, утверждая, что это-проективный тест, что я, по-видимому,

принял решение в глубине души еще до этого и лишь проецировал его на

подвернувшийся кусок мрамора. Но если бы я увидел в куске мрамора всего лишь

карбонат кальция, это тоже было бы результатом проективного теста, то есть

выражением чувства бессмысленности, той внутренней пустоты, опустошенности,

которую я называю экзистенциальным вакуумом.

Таким образом, смысл-это, по всей видимости, нечто, что мы проецируем в

окружающие нас вещи, которые сами по себе нейтральны. И в свете этой

нейтральности реальность может казаться лишь экраном, на который мы

проецируем свои неосознанные мечты, так сказать, пятном Роршаха. Если бы это

было так, смысл был бы не более чем средством самовыражения, то есть чем-то

глубоко субъективным*.

Однако единственно, что субъективно,-это перспектива, в которой мы видим

реальность, и эта субъективность в конце концов не умаляет объективности

реальности как таковой. Я давал такое объяснение этого феномена студентам

моего семинара в Гарварде: "Посмотрите в окна лекционного зала на

Гарвардскую часовню. Каждый из вас видит часовню по-своему, в своей особой

перспективе, в зависимости от того, где он сидит. Если ктонибудь будет

утверждать, что видит часовню точно так же, как его сосед, я должен буду

сказать, что один из них галлюцинирует. Но уменьшает ли хоть сколько-нибудь

различие взглядов объективность и реальность часовни? Конечно, нет".

Человеческое познание не похоже на калейдоскоп. Когда вы смотрите в

калейдоскоп, вы видите только то, что находится внутри его. Но когда вы

смотрите в телескоп, вы видите нечто, что находится вне самого телескопа. И

когда вы смотрите на мир или на нечто в мире, вы также видите больше, чем,

скажем, перспективу; то, что видится в перспективе, сколь бы субъективной

она ни была,-это объективный мир. "Увиденное сквозь"- буквальный перевод

латинского слова perspectum.

У меня нет возражений против замены слова "объективный" более осторожным

термином "транссубъективный", как он употребляется, например, Аллерсом [14].

Это безразлично. Также безразлично, говорим мы о вещах или о смыслах. И то и

другое "транссубъективно". Эта транссубъективность в действительности

предполагалась все время, когда мы говорили о самотрансценден-ции. Люди

трансцендируют себя в направлении смыслов, и эти смыслы суть нечто иное, чем

сами эти люди; смыслы не являются просто выражением самости человека, они -

больше, чем проекция самости. Смыслы обнаруживаются, а не придумываются.

Это противоположно утверждению Жана-Поля Сар-тра, что идеалы и ценности

выдумываются человеком. Или, как это у Сартра, человек придумывает сам себя.

Это напоминает мне трюк факира. Факир утверждает, что бросит веревку в

воздух, в пустое пространство и, хотя она не будет ни к чему прикреплена,

мальчик влезет по этой веревке. Не хочет ли и Сартр заставить нас поверить,

что человек "проецирует" (что буквально означает- бросает вперед и вверх)

идеал в пустоту и все же он, человек, может вскарабкаться к актуализации

этого идеала и совершенству своей самости. Но это полярное напряжение,

которое совершенно необходимо человеку для его душевного здоровья и

моральной целостности, не может быть установлено, если не сохраняется

объективность объективного полюса, если транссубъективность смысла не

переживается человеком, который должен осуществить смысл.

Что эта транссубъективность переживается человеком в действительности,

видно из того, как он говорит о своем опыте. Если его понимание себя не

искажено предвзятыми стереотипами интерпретации, чтобы не сказать-

индоктринации, человек говорит о смысле как о том, что нужно найти, а не

создать. Феноменологический анализ, который попытается описать такой опыт

неискаженным эмпирическим образом, покажет, что действительно смыслы скорее

обнаруживаются, чем создаются. Если же они и создаются, то не произвольно, а

так, как даются ответы. На каждый вопрос существует лишь один ответ-

правильный. У каждой ситуации есть только один смысл-ее истинный смысл.

Во время одного из моих лекционных турне по Соединенным Штатам аудитории

было предложено оформлять вопросы печатными буквами и подавать их теологу,

который передавал их мне. Передавая мне вопросы, теолог предложил пропустить

один из них, так как это совершенная чепуха. "Кто-то хочет узнать,-сказал

он,-как вы в своей теории экзистенции определяете шесть сотен". Когда я

посмотрел на записку, я увидел в ней нечто иное: "Как Вы определяете бога в

Вашей теории экзистенции?" Написание печатными буквами "GOD" трудно отличить

от 600. Не был ли это ненамеренный проективный тест? И в конце концов теолог

прочел "600", а невролог- "бог". Но только один способ прочтения вопроса был

правильным. Только один способ прочтения был таким, который имелся в виду

тем, кто задавал вопрос. Так мы пришли к определению того, что такое смысл.

Смысл- это то, что имеется в виду: человеком, который задает вопрос, или

ситуацией, которая тоже подразумевает вопрос, требующий ответа. Я не могу

сказать: "Вот мой ответ-правильный он или неправильный". Как говорят

американцы: "Права она или не права-это моя страна". Я должен приложить все

силы, чтобы найти истинный смысл вопроса, который мне задан.

Конечно, человек свободен в ответе на вопросы, которые задает ему жизнь.

Но эту свободу не следует смешивать с произвольностью. Ее нужно понимать с

точки зрения ответственности. Человек отвечает за правильность ответа на

вопрос, за нахождение истинного смысла ситуации. А смысл-это нечто, что

нужно скорее найти, чем придать, скорее обнаружить, чем придумать. Крамбо и

Махолик [15] указывают, что нахождение смысла в ситуации имеет нечто общее с

восприятием гештальта. Это предположение подтверждается гештальтпсихологом

Вертгеймером, который пишет: "Ситуация "семь плюс семь равно..."-это система

с лакуной, пробелом. Пробел можно заполнить по-разному. Одно заполнение-

"четырнадцать" - соответствует ситуации, заполняет пробел и является тем,

что структурно требуется системой на этом месте, со своей функцией в

контексте целого. Это правильно входит в ситуацию. Другие заполнения, такие,

как "пятнадцать", не подходят. Они неправильны. Здесь мы сталкиваемся с

представлением о нужном в ситуации: о "требуемости". "Требуемость" такого

рода- это объективное качество" [16].

Я сказал, что смыслы не могут даваться произвольно, а должны находиться

ответственно. Я мог бы также сказать, что смысл следует искать при помощи

совести. И действительно, совесть руководит человеком в его поиске смысла.

Совесть может быть определена как интуитивная способность человека находить

смысл ситуации. Поскольку смысл-это нечто уникальное, он не подпадает под

общий закон, и такая интуитивная способность, как совесть, является

единственным средством схватывать смысловые гештальты.

Кроме того что совесть интуитивна, она является творческой способностью.

Вновь и вновь совесть человека приказывает ему сделать нечто, противоречащее

тому, что проповедуется обществом, к которому он принадлежит, например его

племенем. Предположите, например, что это племя каннибалов; творческая

совесть индивидуума может решить, что в определенной ситуации более

осмысленно сохранить жизнь врагу, чем убить его. Таким образом, его совесть

может начать революцию, и то, что поначалу было уникальным смыслом, может

стать универсальной ценностью-"не убий". Уникальный смысл сегодня-это

универсальная ценность завтра. Таким способом творятся религии и создаются

ценности.

Совесть также обладает способностью обнаруживать уникальные смыслы,

противоречащие принятым ценностям. За только что упомянутой заповедью

следует другая-"не прелюбодействуй". В этой связи мне приходит в голову

история человека, который попал в Освенцим вместе со своей молодой женой.

Когда они оказались там, рассказывал он мне после освобождения, их

разделили, и в этот момент он вдруг почувствовал сильное стремление умолять

ее выжить "любой ценой-вы понимаете?- любой ценой...". Она поняла, что он

имел в виду: она была красива, и в недалеком будущем для нее мог возникнуть

шанс сохранить жизнь, согласившись на проституцию среди СС. И поскольку

такая ситуация могла возникнуть, муж хотел заранее, так сказать, отпустить

ей грех. В последний момент совесть заставила его, приказала ему освободить

жену от заповеди "не прелюбодействуй". В уникальной-поистине

уникальной-ситуации уникальный смысл состоял в том, чтобы отказаться от

универсальной ценности супружеской верности, нарушить одну из заповедей.

Разумеется, это была единственная возможность исполнить другую из десяти

заповедей-"не убий". Если бы он не дал ей этого разрешения, он принял бы на

себя долю ответственности за ее смерть.

Ныне мы живем в эру разрушающихся и исчезающих традиций. Поэтому, вместо

того чтобы новые ценности создавались посредством обнаружения уникальных

смыслов, происходит обратное. Универсальные ценности приходят в упадок.

Поэтому все большее число людей охватывается чувством бесцельности и

пустоты, или, как я это называю, экзистенциальным вакуумом. Тем не менее,

даже если все универсальные ценности исчезнут, жизнь останется осмысленной,

поскольку уникальные смыслы останутся не затронутыми потерей традиций.

Конечно, чтобы человек мог найти смыслы даже в эру отсутствия ценностей, он

должен быть наделен в полной мере способностью совести. Можно,

следовательно, утверждать, что в такие времена, как наши, во времена, так

сказать, экзистенциального вакуума, основная задача образования состоит не в

том, чтобы довольствоваться передачей традиций и знаний, а в том, чтобы

совершенствовать способность, которая дает человеку возможность находить

уникальные смыслы. Сегодня образование не может оставаться в русле традиции,

оно должно развивать способность принимать независимые аутентичные решения.

Во времена, когда десять заповедей теряют, по-видимому, свою безусловную

значимость, человек более чем когда-либо должен учиться прислушиваться к

десяти тысячам заповедей, возникающих в десяти тысячах уникальных ситуаций,

из которых состоит его жизнь. И в том, что касается этих заповедей, он может

опираться и полагаться только на совесть. Живая, ясная и точная

совесть-единственное, что дает человеку возможность сопротивляться эффектам

экзистенциального вакуума-конформизму и тоталитаризму.

Мы живем во времена изобилия во многих отношениях. Средства массовой

информации бомбардируют нас стимулами до такой степени, что мы должны

защищаться от них посредством, так сказать, фильтрации. Нам предлагается

множество возможностей, и мы должны выбирать среди них. Короче говоря, мы

должны принимать решения относительно того, что существенно, а что нет.

Истинная совесть не имеет ничего общего с тем, что я бы назвал

"псевдоморалью суперэго". Ее нельзя также смешивать с процессом

обусловливания. Совесть-это определенно человеческий феномен. Но мы должны

добавить, что это также "всего лишь" человеческий феномен. Она подвержена

общим условиям человеческого существования в том отношении, что несет на

себе отпечаток конечности человека. Он не только руководствуется совестью в

поиске смысла, но иногда и вводится ею в заблуждение. Если он не

перфекционист, то согласится с тем, что и совесть может ошибаться.

Действительно, человек свободен и ответствен. Но его свобода конечна.

Человеческая свобода-это не всемогущество. И человеческая мудрость-это также

не всезнание. Человек никогда не знает, истинен ли смысл, который он принял

для себя. И он не узнает этого даже на смертном одре. Ignoramus et

ignorabimus - мы не знаем и никогда не узнаем, как сформулировал это однажды

Эмиль Дюбуа-Реймон, хотя и в совершенно ином контексте, в контексте

психофизической проблемы.

Но чтобы не противоречить своей человечности, человек должен безусловно

подчиняться своей совести, хотя он и сознает возможность ошибки. Я бы

сказал, что возможность ошибки не избавляет его от необходимости пытаться.

Как сказал это Гордон У. Олпорт, "мы можем быть одновременно уверены

наполовину, но преданны всем сердцем" [17].

Возможность, что моя совесть ошибается, подразумевает возможность, что

совесть другого может быть права. Это влечет за собой смирение и скромность.

Если я хочу

искать смысл, я должен быть уверен, что смысл есть. Если же, с другой

стороны, я не могу быть уверен в том, что я найду его, я должен быть

терпимым. Это никоим образом не подразумевает какого бы то ни было

индифферентизма. Быть терпимым-не значит присоединяться к верованию другого.

Но это значит, что я признаю право другого верить в его собственную совесть

и подчиняться ей.

Из этого следует, что психотерапевт не должен навязывать ценностей

пациенту. Пациент должен быть направлен к своей собственной совести. И если

меня спросят-как часто спрашивают,-следует ли поддерживать такой нейтралитет

даже по отношению к Гитлеру, я отвечу утвердительно, потому что я убежден,

что Гитлер никогда не стал бы тем, чем он стал, если бы он не подавил в себе

голос совести.

Само собой разумеется, что в случае крайней опасности психотерапевт не

должен быть привязан к своему нейтралитету. Перед лицом суицидального риска

вполне законно вмешаться, потому что только ошибающаяся совесть может

приказать человеку совершить самоубийство. Это утверждение согласуется с

моим убеждением, что только ошибающаяся совесть может приказать человеку

совершить убийство, или, если снова упомянуть Гитлера, геноцид. Но и помимо

такого предположения, сама клятва Гиппократа заставит врача удерживать

пациента от совершения самоубийства. Я лично с радостью принимаю на себя

ответственность за то, что был директивным, предлагая жизнеутверждающее

мировоззрение, когда работал с суицидальным пациентом.

Как правило же, психотерапевт не будет навязывать пациенту ту или иную

мировоззренческую позицию. Ло-готерапевт не составляет исключения. Никакой

логотера-певт не будет утверждать, что у него есть ответы. Ведь не

логотерапевт, а "змей" "сказал женщине: "Вы будете как Бог, знающий добро и

зло"". Никакой логотерапевт не будет притворяться, что он знает, что ценно,

а что нет, что имеет смысл, а что нет.

Редлих и Фридман [18] отвергают логотерапию как попытку придать смысл

жизни пациента. В действительности справедливо противоположное. Я, например,

не устаю повторять, что смысл должен быть найден и не может быть дан, менее

всего-врачом [19], [20]. Пациент должен найти его спонтанно. Логотерапия не

раздает предписаний. Несмотря на то что я постоянно объясняю это,

логотерапию вновь и вновь обвиняют в "придании смысла и цели". Никто не

обвиняет психоаналитиков-фрейдистов, занимающихся сексуальной жизнью

пациента, в предоставлении пациенту девочек. Никто не обвиняет адлерианскую

психологию, занимающуюся социальной жизнью пациента, в подыскивании ему

работы. Почему же тогда логотерапию, занятую экзистенциальными стремлениями

и фрустрациями пациентов, обвиняют в "наделении смыслами"?

Такие обвинения логотерапии тем менее понятны, что даже поиск смыслов -

проблема, ограниченная областью ноогенных неврозов, которые составляют лишь

20 процентов случаев, проходящих через наши клиники и приемные. И едва ли

какие-либо проблемы смыслов и ценностных конфликтов затрагиваются в технике

парадоксальной интенции-аспекте логотерапии. созданном для работы с

психогенными неврозами.

Не логотерапевт, а психоаналитик, вновь цитируя Международный журнал

психоанализа [21], "является моралистом прежде всего" - в том смысле, что

"он оказывает влияние на людей в отношении их морального и этического

поведения". Я лично полагаю, что моралистическая дихотомия эгоизма и

альтруизма устарела. Я убежден, что эгоист может лишь выиграть, если будет

считаться с другими, и наоборот, альтруист-хотя бы ради других- должен

заботиться о себе. Я убежден, что моралистиче-ский подход в конце концов

уступит место онтологическому, в котором хорошее и плохое определяются с

точки зрения того, что способствует, а что мешает осуществлению смыслов,

независимо от того, мой ли это собственный смысл или чей-либо еще.

Действительно, мы, логотерапевты, убеждены и при необходимости убеждаем

наших пациентов, что есть смысл, ждущий осуществления. Но мы не делаем вида,

что мы знаем, в чем состоит смысл. Читатель может заметить, что мы пришли к

третьему принципу логотерапии- наряду со свободой воли и стремлением к

смыслу-к смыслу жизни. Иными словами, мы убеждены в том, что у жизни есть

смысл-тот, который человек все время ищет,-и также что человек обладает

свободой предпринять осуществление этого смысла. Но на чем основано наше

предположение, что жизнь является и остается осмысленной в любом случае?

Основание, которое я имею в виду, не моралистично, а совершенно эмпирично в

самом широком смысле слова. Нам достаточно обратиться к тому, как человек с

улицы в действительности переживает смыслы и ценности, и перевести это на

научный язык. Я бы сказал, что это как раз та работа, которую должна

выполнить так называемая феноменология. Логотерапия же имеет обратную

задачу- перевести то, что обнаружено таким путем, в простые слова, чтобы мы

могли научить наших пациентов, как и они могут найти смысл в своей жизни. Не

нужно предполагать, что это основывается на ведении философских дискуссий с

пациентами; есть другие способы довести до них убеждение, что жизнь,

безусловно, осмысленна. Я хорошо помню, как после публичной лекции, которую

меня пригласили прочесть в Университете Нового Орлеана, ко мне подошел

человек, хотевший лишь пожать мою руку и поблагодарить меня. Это был

действительно "человек с улицы": он был дорожным рабочим, который провел

одиннадцать лет в тюрьме, и единственное, что внутренне поддерживало его,

была книга "Человек в поисках смысла", которую он нашел в тюремной

библиотеке. Так что логотерапия-это не просто интеллектуальное занятие.

Логотерапевт-не моралист и не интеллектуал. Его работа основывается на

эмпирическом, то есть феноменологическом, анализе, а феноменологический

анализ процессов переживания ценностей простым человеком с улицы показывает,

что человек может найти смысл жизни в создании творческого продукта, или

совершении дела, или в переживании добра, истины и красоты, в переживании

природы и культуры; или-последнее по порядку, но не по значению-во встрече с

другим уникальным человеком, с самой его уникальностью, иными словами-в

любви. Однако наиболее благороден и возвышен смысл жизни для тех людей, кто,

будучи лишен возможности найти смысл в деле, творении или любви, посредством

самого отношения к своему тяжелому положению, которое они выбирают,

поднимаются над ним и перерастают собственные пределы. Значима позиция,

которую они выбирают,-позиция, которая позволяет превратить тяжелое

положение в достижение, триумф и героизм.

Если говорить в этом контексте о ценностях, можно разделить их на три

основные группы. Я называю их ценностями творчества, ценностями переживания

и ценностями отношения. Этот ряд отражает три основных пути, какими человек

может найти смысл в жизни. Первый-это что он дает миру в своих творениях;

второй-это что он берет от мира в своих встречах и переживаниях; третий -

это позиция, которую он занимает по отношению к своему тяжелому положению в

том случае, если он не может изменить свою тяжелую судьбу. Вот почему жизнь

никогда не перестает иметь смысл, потому что даже человек, который лишен

ценностей творчества и переживания, все еще имеет смысл своей жизни, ждущий

осуществления,- смысл, содержащийся в праве пройти через страдание, не

сгибаясь.

В качестве иллюстрации я хочу процитировать рабби Е. А. Гролмана, который

однажды был вызван к женщине, умиравшей от неизлечимой болезни. "Как мне

справиться с мыслями о реальности смерти?"-спросила она.- Рабби

рассказывает: "Мы говорили с ней не один раз; как раввин, я рассказывал ей о

понятии бессмертия, как оно представлено в нашей вере. Как дополнение я

упомянул также и о ценностях отношения д-ра Франкла. Теологические

соображения произвели на женщину мало впечатления, ценности же отношения

возбудили ее любопытство, в особенности когда она узнала, что создателем

этого понятия является психиатр, сидевший в концентрационном лагере. Этот

человек и его учение захватили ее воображение, потому что ему были известны

не только теории по поводу страдания. И тогда она немедленно решила, что,

раз она не может избежать страдания, она зато может выбрать, как переносить

свою болезнь. Она стала оплотом силы для всех вокруг нее, чьи сердца

разрывались от боли. Сначала это было бравадой, но со временем действие все

больше наполнялось смыслом. Она говорила мне: "Может быть, моим единственным

движением к бессмертию будет способ, каким я встречаю несчастье. Хотя моя

боль временами невыносима, я достигла внутреннего мира и удовлетворения,

каких я никогда не знала раньше". Она умерла, окруженная почетом, и ее до

сих пор помнят в нашей общине как пример неукротимого мужества".

Я не собираюсь в этом контексте рассматривать отношения между

логотерапией и теологией [22]. Достаточно сказать, что принцип ценности

отношения приемлем независимо от того, исповедует ли человек религиозную

философию жизни. Понятие ценности отношения вытекает не из моральных или

этических предписаний, а из эмпирического и фактического описания того, что

происходит в человеке, когда он оценивает собственное поведение или

поведение другого. Логотерапия основывается на утверждениях о ценностях как

фактах, а не на суждениях о фактах как ценностях. А это факт, что человек с

улицы ценит того, кто несет свой крест с "неукротимым мужеством" (как пишет

рабби Гролман), больше, чем того, кто просто достигает успеха, даже если это

очень большой успех, будь то в денежных делах бизнесмена или в любовных

утехах плейбоя.

Позвольте мне подчеркнуть, что я имею в виду лишь "судьбу, которую нельзя

изменить". Принятие страдания при излечимой болезни, например операбельном

раке, не содержит никакого смысла. Это своеобразная форма мазохизма, а не

героизма. Не столь абстрактный пример может пояснить эту мысль. Однажды я

наткнулся на объявление, сформулированное в виде следующего стихотворения:

Принимай без суеты, Что судьба тебе приносит. Но клопы-другое дело:

Обратись-ка к Розенштейну!

Ричард Тротмен, касаясь в своем книжном обозрении [23] моей немецкой

книги "Homo patiens" [24], совершенно справедливо говорит о "страдании как о

том, что должно быть элиминировано любой ценой". Однако можно предполагать,

что, будучи доктором медицины, он знает, что человек иногда сталкивается со

страданием, которого невозможно избежать; что человек есть существо, которое

рано или поздно должно умереть, должно страдать- несмотря на все успехи

столь почитаемых прогресса и сциентизма. Закрывать глаза на эти

экзистенциальные "факты жизни"-значит усиливать эскапизм наших невротических

пациентов. Желательно избегать страдания, насколько это возможно. Но как

быть с неизбежным страданием? Логотерапия учит, что боли нужно избегать,

пока только возможно ее избегать. Но если уж несущая боль судьба не может

быть изменена, она не только должна быть принята, но может быть превращена в

нечто осмысленное, в достижение. Я сомневаюсь, чтобы такой подход

действительно "показывал регрессивную тенденцию к саморазрушительной

покорности", как утверждает Ричард Тротмен.

В определенном смысле понятие ценностей отношения шире, чем смысл,

который можно найти в страдании. Страдание-это лишь один аспект того, что я

называю "трагической триадой" человеческого существования. Эта триада

состоит из боли, вины и смерти. Ни один человек не может сказать, что он не

терпел неудачи, что он не страдал и что он не умрет.

Читатель может заметить, что здесь вводится третья триада. Первая триада

состояла из свободы воли, воли к смыслу и смысла жизни. Смысл жизни

представлен второй триадой - ценностями творчества, переживания и отношения.

А ценности отношения подразделяются на третью триаду-осмысленное отношение к

боли, вине и смерти.

Разговор о "трагической" триаде не должен приводить читателя к мысли, что

логотерапия пессимистична, как говорят об экзистенциализме. Логотерапия

скорее- оптимистическое отношение к жизни, потому что она учит тому, что нет

трагических и негативных аспектов, которые не могли бы посредством

занимаемой по отношению к ним позиции быть превращены в позитивные

достижения.

Но есть различия в позициях, которые человек может занять по отношению к

боли и вине. В случае боли человек занимает определенную позицию по

отношению к своей судьбе. Иначе страдание не будет иметь смысла. В случае же

вины человек занимает позицию по отношению к самому себе. Что еще более

важно, судьба не может быть изменена-иначе это не была бы судьба. Человек же

может изменить себя, иначе он не был бы человеком. Способность формировать и

переформировывать себя- прерогатива человеческого существования. Иными

словами, это привилегия человека-становиться виновным, и его

ответственность-преодолеть вину. Как писал мне в письме редактор тюремной

газеты "Сан-Квен-тин Ньюс", человек "имеет возможность преобразования себя".

Никто не дал такого глубокого феноменологического анализа этого

преобразования, как Макс Шелер в одной из своих книг [25], в главе

"Раскаяние и возрождение". Он также указывает, что человек имеет право

считаться виновным и быть наказанным. Если мы рассматриваем человека как

жертву обстоятельств и их влияния, мы не только перестаем считать его

человеком, но также наносим ущерб его воле к изменению.

Вернемся к третьему аспекту трагической триады человеческого

существования, то есть бренности жизни. Че-. ловек видит обычно лишь стерню

бренности и не обращает внимания на полный амбар прошлого. В прошлом ничто

не является непоправимо утраченным, но все неотторжимо сохраняется в полной

безопасности и надежности. Никто и ничто не может лишить нас того, что мы

сохраняем в прошлом. То, что мы сделали, не может быть переделано. Это

увеличивает ответственность человека. Перед лицом бренности жизни он

отвечает за использование возможностей для актуализации потенций, реализации

ценностей - будь то ценностей творчества, переживания или отношения. Иными

словами, человек отвечает за то, что он делает, кого он любит и как

страдает. Если он реализовал ценность, если он осуществил смысл, то

осуществил его раз и навсегда.

Вернемся теперь к простому человеку с улицы и бизнесмену. Первый

оценивает успех второго как в определенном "измерении" более низкий по

сравнению с тем, кто смог превратить приговор судьбы в достижение.

"Многомерная" антропология, о которой говорилось выше, может помочь нам

понять, что означает высшее и низшее. Обычно в своей повседневной жизни

человек движется в измерении, позитивным полюсом которого является успех, а

негативным-неудача (см. рис. на с. 304). Это измерение компетентного

человека. Homo sapiens. Но Homo patiens, страдающий человек, который

посредством своей человеческой сути способен подняться над своим страданием

и занять позицию по отношению к нему, движется в измерении, так сказать,

перпендикулярном предыдущему, в измерении, позитивным полюсом которого

является осуществление, а негативным- отчаяние. Человек, даже если он

стремится к успеху, не зависит от своей судьбы, которая допускает или не

допускает успех. Человек посредством отношения, которое он выбирает,

способен найти и осуществить смысл даже в безнадежной ситуации. Этот факт

понятен только в многомерном подходе, который отводит ценностям отношения

более высокое положение, чем ценностям творчества и переживания. Ценности

отношения-самые высокие из возможных. Смысл страдания-лишь неизбежного

страдания, конечно,-самый глубокий из всех возможных смыслов.

Рольф Экартсберг провел в Гарвардском университете исследование

приспособленности к жизни его выпускников. В результате оказалось, что среди

100 человек, окончивших университет двадцатью годами ранее, значительная

часть пережила кризис. Люди жаловались на то, что их жизнь бесцельна и

бессмысленна,-и это несмотря на то, что они вполне успешно справлялись со

своей профессиональной работой в качестве адвокатов, врачей, хирургов и

(последнее по порядку, но не по значению)- психоаналитиков, как мы можем

предположить; они также не испытывали неудач в семейной жизни. Они были

охвачены экзистенциальным вакуумом. В нашей диаграмме они должны быть

помещены в точке "экз. вак.", под успехом и справа от отчаяния. Феномен

отчаяния, несмотря на успех, может быть выражен только в рамках двух

независимых измерений.

С другой стороны, существует феномен, который может быть назван

осуществлением, несмотря на неудачу. Он помещен в верхнем левом углу и

назван "С-Кв.", по названию тюрьмы Сан-Квентин, потому что именно там я

встретил человека, свидетельствовавшего в пользу моего утверждения, что

смысл может быть обнаружен в жизни буквально в последнее мгновение, перед

лицом смерти.

Меня пригласили посетить редактора "Сан-Квентин Ньюс" в калифорнийской

государственной тюрьме, который сам был заключенным этой тюрьмы. После того

как он опубликовал в газете обзор моей книги, решено было, чтобы он

встретился со мной. Это интервью передавалось по радио в камерах тюрьмы

тысячам заключенных, включая смертников. Одному из них, который должен был

быть казнен в газовой камере четырьмя днями позже, меня попросили специально

сказать несколько слов. Как я должен был это сделать? Обращаясь к личному

опыту, почерпнутому из другого места, где людей также отправляли в газовые

камеры, я выразил свою убежденность в том, что жизнь либо имеет смысл и в

таком случае этот смысл не зависит от ее продолжительности, либо она не

имеет смысла и в таком случае было бы бесцельным продолжать ее.

Затем я обратился к повести Толстого "Смерть Ивана Ильича". Таким

способом я хотел показать узникам, что человек может подняться над самим

собой, вырасти выше себя-даже в последнее мгновение-и таким образам внести

смысл даже в потерянную прошлую жизнь. Поверите ли вы, что обращение было

воспринято заключенными? Позже из письма администратора калифорнийской

государственной тюрьмы я узнал, что "статья в "Сан-Квентин Ньюс",

описывавшая посещение доктора Фран-кла, заняла первое место в конкурсе

тюремных журналистов, организованном Университетом Южного Иллинойса. Она

получила высшую оценку в представительных группах, собранных из более чем

150 американских исправительных заведений". Когда я поздравил в письме

победителя конкурса, он ответил, что "запись нашего разговора получила

широкое распространение в тюрьме, но что высказывалась критика вроде того,

что это "хорошо в теории, но в жизни все иначе"". Далее он сообщил мне

следующее: "Я собираюсь написать очерк от редакции, основанный на нашей

теперешней ситуации, на наших непосредственных трудностях, показывающий, что

и в жизни это действительно так".

Давайте извлечем урок как из Сан-Квентина, так и из Гарварда. Люди,

приговоренные к пожизненному заключению или к смерти в газовой камере, имеют

возможность "триумфа", в то время как люди, пользующиеся успехом, могут

находиться в "отчаянии". Два американских автора изучали психологию

заключенных концентрационных лагерей. Как они интерпретировали то, что

должны были пережить эти заключенные? Как описывается смысл этого страдания

при проецировании его в измерение аналитического и динамического

психологизма? "Заключенные,-пишет один из авторов,- регрессировали к

нарциссическому положению. Пытки..."-каким, вы полагаете, мог быть смысл,

который заключенные могли извлечь из страданий под пытками? Слушайте:

"Пытки, которым их подвергали, имели для них бессознательный смысл

кастрации".

Даже если мы согласимся, что материал исследования репрезентативен,

очевидно, что смысл страдания не может быть понят в рамках чисто

аналитической и динамической интерпретации.

В заключение давайте послушаем человека, который должен знать это лучше,

чем психоаналитические теории,-человека, который в детстве был заключенным

Освенцима и вышел оттуда все еще мальчиком: Иегуда Бэкон, один из ведущих

артистов Израиля, однажды опубликовал следующие воспоминания о своих

переживаниях в течение первого периода после освобождения из

концентрационного лагеря: "Я помню одно из моих первых впечатлений после

войны; я увидел похоронную процессию с огромным гробом и с музыкой, и я

начал смеяться: "Что они, с ума сошли, что поднимают такой шум по поводу

одного трупа?" Когда я оказывался на концерте или в театре, я подсчитывал в

уме, сколько потребовалось бы времени, чтобы умертвить газом данное

количество людей, сколько одежды, золотых зубов осталось бы, сколько мешков

волос получилось бы". Это по поводу страданий Иегуды Бэкона. Теперь-об их

смысле: "Мальчиком я думал: ,,Я расскажу им, что я видел, в надежде, что

люди изменятся к лучшему". Но люди не менялись и даже не хотели знать.

Гораздо позже я понял смысл страдания. Оно может иметь смысл, если оно

меняет к лучшему тебя самого".

Экзистенциальный вакуум: вызов психиатрии

Поговорив о том, что такое смысл, обратимся теперь к людям, которые

страдают от чувства бессмысленности и опустошенности. Все больше пациентов

жалуется на то, что они называют "внутренней пустотой", вот почему я назвал

это состояние "экзистенциальным вакуумом". В противоположность предельным

переживаниям, так хорошо описанным Маслоу, экзистенциальный вакуум можно

считать "переживанием бездны".

Этиология экзистенциального вакуума представляется мне вытекающей из

следующих фактов. Во-первых, человеку в отличие от животного никакие

побуждения и инстинкты не говорят, что ему нужно делать. Во-вторых, в

противоположность прошлым временам никакие условности, традиции и ценности

не говорят, что ему должно делать. И часто он не знает даже, что он, по

существу, хочет делать. Вместо этого он хочет делать то, что делают другие,

или делает то, чего хотят от него другие. Он, так сказать, вносит свою лепту

в конформизм и тоталитаризм; первый более характерен для Запада, второй--для

Востока.

Экзистенциальный вакуум-это феномен, который одновременно усиливается и

распространяется. Даже фрейдистские психоаналитики признают, как это было

недавно на международной встрече в Западной Германии, что все больше

пациентов страдает от отсутствия содер-жания и цели в жизни. Более того, они

признают, что такое положение дел объясняет случаи "бесконечного

психоанализа", поскольку психоаналитическая кушетка становится для пациента

единственным содержанием жизни. Конечно, фрейдистские психоаналитики не

пользуются логотерапевтическим термином "экзистенциальный вакуум", который я

предложил более десяти лет тому назад.

Не пользуются они также и логотерапевтическими приемами для преодоления

этого феномена. Тем не менее они признают его существование.

Экзистенциальный вакуум не только усиливается, но и распространяется.

Например, чехословацкий психиатр в статье об экзистенциальной фрустрации

указывает, что экзистенциальный вакуум дает себя почувствовать и в

коммунистических странах [1].

Как же справляться с экзистенциальным вакуумом? Можно предположить, что

нам следует поддерживать здравую философию жизни, чтобы показать, что жизнь

реально имеет смысл для каждого человека.

Однако Зигмунд Фрейд пренебрежительно отверг философию как всего лишь

одну из самых благопристойных форм сублимации репрессированной сексуальности

[2]. Лично я полагаю, что философия не есть просто сублимация секса; скорее

секс часто служит удобным средством бегства как раз от тех философских и

экзистенциальных проблем, которые осаждают человека.

В американском журнале можно прочесть: "Никогда в мировой истории не было

страны, столь озабоченной сексом, как Америка сегодня". Как ни странно, это

цитата из "Эсквайра". Как бы то ни было, если это верно, это подтверждает

гипотезу, что средний американец в еще большей степени, чем другие, охвачен

экзистенциальной фрустрацией и потому стремится к сексуальной

гиперкомпенсации. В этом свете понятны и результаты импровизированного

статистического исследования, проведенного среди моих студентов в

университете Венской медицинской школы, которые показали, что 40%

австрийских, западногерманских и швейцарских студентов испытали

экзистенциальный вакуум на собственном опыте. Среди американских студентов,

посещавших лекции, эта цифра составляла не 40, а 81%.

Основные проявления экзистенциальной фрустрации-скука и апатия-стали

вызовом образованию, так же как и психиатрии. Как было сказано, в эпоху

экзистенциального вакуума образование не должно ограничиваться и

удовлетворяться передачей традиций и знаний, оно должно совершенствовать

способность человека находить те уникальные смыслы, которые не задеты

распадом универсальных ценностей. Эта способность человека находить смысл,

содержащийся в уникальных ситуациях,-совесть. Следовательно, образование

должно давать человеку средства для обнаружения смыслов. Вместо этого,

однако, образование часто вносит свою лепту в экзистенциальный вакуум.

Чувство пустоты и бессмысленности у студентов часто усиливается из-за того,

как им представляются достижения науки, а именно из-за ре-дукционизма. В

сознание студентов внедряются механическая теория человека и релятивистская

философия жизни.

Редукционистский подход к человеку овеществляет его, то есть стремится

обращаться с человеком, как будто он просто res, вещь. Однако, говоря

словами Уильяма Ирвина Томпсона [3], "люди-не объекты, существующие как

столы и стулья: они живут, и, если они обнаруживают, что их жизнь сводится к

простому существованию, подобному существованию столов и стульев, они

совершают самоубийства". Это никоим образом не преувеличение. Когда я читал

лекции в одном из самых больших университетов США, один из деканов,

комментируя мою статью, сказал, что может представить мне список студентов,

которые совершили или пытались совершить самоубийства на почве,

экзистенциального вакуума. Ему хорошо знаком этот феномен, поскольку он

сталкивается с ним ежедневно в своей консультативной практике.

Я хорошо помню, что происходило во мне, когда я столкнулся с

редукционизмом, будучи тринадцатилетним школьником. Однажды преподаватель

естественных наук сказал нам, что в конечном счете жизнь-это не что иное,

как процесс окисления, оксидации; я вскочил на ноги и сказал: "Профессор

Фриц, если это так, то каков же смысл жизни?" Можно сказать, что в этом

случае мы имеем дело с примером не просто редукционизма, но с окислением до

полного разъедания, до ржавчины.

В этой стране многие ведущие деятели образования озабочены скукой и

апатией, охватившими студентов. Например, Эдвард Д. Эдди с двумя

сотрудниками изучил двадцать репрезентативных колледжей и университетов

Соединенных Штатов, проинтервьюировал сотни администраторов, преподавателей

и студентов; в своей книге он приходит к выводу, что "почти в каждом

колледже или университете, от Калифорнии до Новой Англии, апатия студентов

была темой разговоров. Эта тема чаще всего упоминалась в наших разговорах

как с преподавателями, так и со студентами" [4]. Профессор Хьюстон Смит,

философ из Гарварда, в интервью, озаглавленном "Ценностное измерение в

обучении", задал мне вопрос, можно ли учить ценностям. Я ответил, что

ценностям нельзя научить, их нужно проживать. Нельзя также передать смысл.

Учитель может дать своим ученикам не смысл, а личный пример собственной

преданности делу исследования, истины и науки. Профессор Смит попросил меня

поговорить об апатии и скуке, но я ответил ему вопросом: как можем мы

ожидать, чтобы средний американский студент проявлял что-нибудь, кроме скуки

и апатии? Что такое скука, если не неспособность проявить интерес? И что

такое апатия, если не неспособность проявить инициативу? Но как может

студент проявить инициативу, если его учат, что человек - не что иное, как

поле битвы сталкивающихся друг с другом притязаний таких аспектов личности,

как "Оно", "Я" и "Сверх-Я"? Как может студент проявить интерес, как может он

думать об идеалах и ценностях, если его уверяют, что это не что иное, как

реактивные образования и механизмы защиты? Редукционизм может лишь подрывать

и разъедать естественный энтузиазм молодости. Энтузиазм и идеализм

американских молодых людей должны быть просто неистощимыми, иначе трудно

было бы понять, как столь многие из них вступают в Корпус мира и VISTA.

Но как нужно обращаться с конкретным случаем экзистенциального вакуума не

с точки зрения профилактики, а терапевтически? Является ли экзистенциальный

вакуум болезнью, которая нуждается в лечении? Можем ли мы согласиться с

утверждением Зигмунда Фрейда, которое он сделал однажды в письме к принцессе

Бонапарт: "Когда кто-то спрашивает о смысле или ценности жизни - он болен"

[5].

В действительности ошибочная интерпретация экзистенциального вакуума как

патологического феномена есть результат его проецирования из ноологического

пространства в психологический план. В соответствии со вторым законом

дименциональной антропологии и онтологии эта процедура грозит

диагностической двусмысленностью. Разница между экзистенциальным отчаянием и

эмоциональным расстройством исчезает. Становится невозможным различить

духовное страдание и психическое расстройство.

Экзистенциальный вакуум-не невроз. Или если уж считать это неврозом, то

это социогенный, даже ятрогенный невроз, то есть невроз, вызванный врачом,

который делает вид, что лечит его. Сколь часто врач объясняет и отвергает

заботу пациента о предельном смысле жизни перед лицом смерти, понимая эту

"предельную заботу" как страх кастрации. Для пациента будет облегчением

узнать, что он не должен беспокоиться о том, стоит ли жизнь того, чтобы ее

прожить, а должен вместо этого столкнуться с фактом, что его эдипов комплекс

еще не разрешен. Без сомнения, такая интерпретация составляет рационализацию

экзистенциального отчаяния.

В этом контексте я люблю ссылаться на профессора Венского университета,

который пришел ко мне на прием, потому что сомневался в осмысленности жизни.

Вскоре выяснилось, что он страдал эндогенной депрессией, которая в

соответствии с традиционной европейской терапией соматогенна. Но самым

примечательным было то, что сомнения преследовали пациента не во время

депрессивных фаз, а только в то время, когда он был здоров. Во время

депрессивных фаз он был слишком занят своими ипохондрическими жалобами,

чтобы заботиться о смысле жизни. Мы сталкиваемся здесь со случаем, когда

экзистенциальное отчаяние и эмоциональное расстройство оказываются взаимно

исключающими. Так что едва ли оправданно считать экзистенциальный вакуум

просто "еще одним симптомом" невроза.

Вместе с тем, не будучи следствием невроза, экзистенциальный вакуум

вполне может быть его причиной. В таких случаях мы говорим о ноогенном

неврозе в отличие от психогенных и соматогенных. Мы определяем нооген-ный

невроз как такой, который вызывается духовной проблемой, моральным или

этическим конфликтом, каким может быть, например, конфликт между "Суперэго"

и истинной совестью, когда последняя по необходимости противостоит первому.

Не в последнюю очередь нооген-ная этиология может быть представлена

экзистенциальным вакуумом, экзистенциальной фрустрацией или фру-страцией

воли к смыслу.

Джеймс Крамбо создал тест "целенаправленности жизни" для различения

ноогенных неврозов и обычных. Вместе с Леонардом Махоликом [6] он

опубликовал полученные результаты, а затем представил упрощенную версию на

ежегодном собрании Американской психологической ассоциации. Его данные

основываются на работе с 1151 испытуемым; он приходит к выводу, что

"ноогенный невроз существует отдельно от принятых диагностических категорий

и не является тождественным ни одному из принятых диагностических синдромов.

Он представляет собой новый клинический синдром, который невозможно

адекватно понять в рамках какого-либо классического описания. Полученные

результаты являются доводом в пользу франкловского понятия ноогенных

неврозов и экзистенциального вакуума. Низкая корреляция между тестом "цель в

жизни" и уровнем образования показывает, с одной стороны, что осмысленная,

имеющая цель жизнь доступна не только людям, имеющим хорошее образование, с

другой стороны, что одно лишь образование не обеспечивает осмысленность

жизни".

Наряду с этим эмпирическим подтверждением было проведено и статистическое

исследование распространенности ноогенных неврозов. Вернер [9] в Лондоне,

Ланген и Вольхард [10] в Тюбйнгене, Приль [11] в Вюрцбурге и Нибауер [12] в

Вене пришли к тому, что около 20% неврозов, с которыми приходится

сталкиваться, являются ноогенными по природе и происхождению.

Коль скоро экзистенциальный вакуум привел уже к ноогенному неврозу, само

собой разумеется, что его лечение должен осуществлять врач. На моей родине и

во многих других странах психотерапию не может практиковать человек без

медицинского образования. Разумеется, это касается и логотерапии. Понятно,

что те аспекты логоте-рапии, которые не связаны с лечением болезни, будь то

ноогенный, психогенный или соматогенный невроз, доступны и представителям

других консультирующих профессий. Нет причины, почему клинический психолог,

социальный работник, пастор, священник или раввин не могли бы предложить

совет людям, которые ищут смысл жизни или сомневаются в осмысленности жизни:

иными словами, людям, которые находятся в тисках экзистенциального вакуума.

Имея это в виду. Аргентинская ассоциация экзистенциальной логотерапии,

основанная в 1954 году, образовала одну секцию для психиатров и другую-для

тех, кто не имеет медицинского диплома.

Поиски смысла жизни сами по себе не есть патологический феномен. Что

касается молодых людей, то это-их прерогатива: не принимать как само собой

разумеющееся, что в жизни есть смысл, но осмеливаться задуматься над этим. И

когда мы хотим предложить первую помощь в случае экзистенциального вакуума,

мы должны начать с этого убеждения. Нет оснований стыдиться

экзистенциального отчаяния, как будто это эмоциональное расстройство; это не

невротический симптом, а человеческое достижение. Прежде всего это

проявление интеллектуальной искренности и честности.

Однако если молодой человек задается вопросом о смысле жизни, он должен

иметь терпение-достаточно терпения, чтобы дождаться, когда смысл возникнет в

его сознании.

Как можно в таких случаях принести облегчение, предложив пациенту

рассмотреть дело объективно, показывает следующий отрывок из записанного на

магнитофон диалога с двадцатипятилетним пациентом. В течение нескольких лет

он страдал от состояний тревожности. Последние три года подвергался

психоаналитическому лечению. Теперь он обратился за помощью в приемную

неврологического отдела поликлинической больницы, и после того, как один из

врачей моей группы представил его мне, он сказал мне, что жизнь часто

кажется ему лишенной смысла. Его беспокоил повторяющийся сон, в котором

проявлялось это переживание полной бессмысленности жизни. В этих снах он был

среди людей, которых он умолял решить его проблему, освободить его от этой

ситуации. Он просил их освободить его от тревоги по поводу того, что его

жизнь напрасна. Но они лишь продолжали наслаждаться своей жизнью-едой,

солнечным светом, всем, что жизнь им предлагала. Когда он описал мне этот

сон, произошел следующий диалог:

Франкл: Они наслаждались жизнью, совершенно об этом не задумываясь, так

сказать?

Пациент: Да! А я мучаюсь сомнениями относительно смысла моей жизни.

Ф.: И что вы пытаетесь делать, чтобы помочь себе? П.: Иногда мне приносит

облегчение музыка: я играю или слушаю. В конце концов, Бах, Моцарт и Гайдн

были глубоко религиозными людьми, и, наслаждаясь музыкой, я наслаждаюсь тем

фактом, что по крайней мере ее создатели обладали счастьем полной

убежденности, что есть более глубокий и даже предельный смысл в человеческом

существовании.

Ф.: Так что, если вы не верите в такой смысл сами, вы верите по крайней

мере в этих великих верующих? П.: Вы правы, доктор.

Ф.: Да разве это не задача великих религиозных и этических вождей-быть

посредниками между ценностями и смыслами, с одной стороны, и человеком-с

другой? Человек, таким образом, имеет возможность получить из рук гения

человечности, будь то Моисей, Магомет или Будда, получить от них то, что он

не в каждом случае может обрести сам. Видите ли, в области науки нашего

разума может быть достаточно. Что же касается верований и убеждений, то

часто мы должны полагаться на других людей, верить тем, кто значительнее

нас, и принимать их прозрения. В поисках предельного смысла человек в

основном опирается на эмоциональные, а не только на интеллектуальные

ресурсы, как мы знаем; иными словами, он должен верить в предельный смысл

бытия. Более того, эта вера должна быть опосредована верой в кого-то, как мы

видим. Но позвольте мне задать вам вопрос: если музыка трогает вас до

глубины вашего существа и повергает вас в слезы, как бывает

временами,-правда?-сомневаетесь ли вы и тогда в смысле вашей жизни или в эти

моменты у вас не возникает такого вопроса?

П.: В это время такая проблема вообще не приходит мне в голову.

Ф.: Правильно. Но не может ли быть так, что как раз в такие моменты,

когда вы соприкасаетесь с красотой, вы находите смысл жизни, находите его в

эмоциональной сфере, не занимаясь его интеллектуальными поисками? В такие

моменты мы не спрашиваем себя, есть ли в жизни смысл; если же спросим, то не

может не вырваться из глубины нашего существа триумфальное "да" бытию.

Стоит, как мы чувствуем, жить, даже если мы живем только ради этого

уникального переживания.

П.: Я понимаю и согласен; конечно, в моей жизни есть мгновения, когда я

не рефлектирую, и тогда смысл просто есть. Я даже переживаю своего рода союз

с бытием, можно сказать, что это похоже на переживание близости к Богу, как

об этом рассказывали великие мистики.

Ф.: Как бы то ни было, можно сказать, что тогда вы чувствуете себя близко

к истине, и мы можем полагать, что истина-это также аспект божественного.

Посмотрите на стену надо мной: вы увидите эмблему Гарвардского университета,

и на ней написано veritas, что значит "истина"; но вы также можете заметить,

что это слово разделено на три слога, распределенных по трем книгам, и это

можно понимать так, что полная истина-это не универсальная истина, потому

что она недоступна каждому. Человеку следует довольствоваться доступом к

одному аспекту полной истины. Тем более это относится к богу, по отношению к

которому сама истина-не более чем аспект.

П.: Но меня интересует, что мне делать, когда я охвачен переживанием

опустошенности, пустоты всех ценностей и смыслов, когда мне чужды красота

искусства и истина науки.

Ф.: Я бы сказал, что вам не следует так привязываться к великим душам,

которые обрели смысл, но надо обратиться также и к тем, кто тщетно искал

его. Вы, наверное, читали тех философов, которые, как французский

экзистенциалист Жан-Поль Сартр или покойный Альбер Камю, по-видимому,

страдали от тех же сомнений, что и вы, но превратили их в философию, хотя и

нигилистическую. Вы можете рассматривать свои сомнения, установив дистанцию

между ними и собой. То, что тревожило вас, теперь будет выглядеть как тот

или иной параграф на определенной странице определенного тома того или иного

автора. Вы увидите, что страдание от этих проблем - нечто присущее человеку,

нечто честное, что это достижение, а не невротический симптом. Вы увидите,

что здесь нечего стыдиться, скорее можно гордиться этим-своей

интеллектуальной честностью. Вы научитесь понимать свою проблему не как

симптом, а как существенный аспект человеческого состояния, которому вы

причастны. Вы почувствуете себя членом невидимого общества, общества

страдающих людей, страдающих от глубочайшего переживания бессмысленности

человеческого существования и в то же время борющихся за разрешение вечных

проблем человечества. Это страдание и эта борьба объединяют вас в

действительности с лучшими представителями человечества. Так что

постарайтесь быть терпеливым и мужественным: терпеливым в том, чтобы

оставить проблемы не решенными на некоторое время, мужественным-в том, чтобы

не оставить борьбу за их разрешение, в конце концов.

П.: Так вы, доктор, не думаете, что мое состояние- это просто невроз,

который нужно преодолеть? Ф.: Если это и невроз, то я бы сказал, что это

коллективный невроз наших дней, который может быть излечен только на

коллективном уровне. Если смотреть на дело таким образом, то ваше

страдание-это страдание, которое затрагивает человечество как целое, по

крайней мере его наиболее чувствительных и восприимчивых представителей: вы

принимаете на себя их страдания! П.: Я не боюсь страдания, лишь бы оно имело

смысл. Ф.: Ни ваш поиск смысла, ни сомнения в смысле своей жизни не являются

патологическими. Это право юности. Истинно юный человек никогда не принимает

смысл своей жизни как заранее данный, он имеет смелость усомниться в нем. Я

хотел бы сказать, что вам не следует отчаиваться по поводу своего отчаяния.

Вы можете принять это отчаяние как свидетельство того, что я обычно называю

"волей к смыслу". И в определенном отношении сам факт вашей воли к смыслу

делает оправданной вашу веру в смысл. Как сказал однажды знаменитый

австрийский писатель Франц Верфель, "жажда-лучшее доказательство

существования воды". Он имел в виду, что человек не мог бы чувствовать

жажду, если бы в мире не было воды. И не забывайте слов Блеза Паскаля: "У

сердца есть свои доводы, которые неизвестны разуму". Иногда мудрость сердца

оказывается глубже, чем то, что предлагает ум. И иногда наиболее разумно -

не стараться быть слишком разумными.

П.: Именно это я нашел для себя: иногда, чтобы мне стало легче, мне

достаточно лишь обратиться к тем делам, которые меня ждут.

Вначале я утверждал, что сексуальное удовольствие может служить средством

бегства от экзистенциальной фрустрации. В тех случаях, когда воля к смыслу

фрустри-рована, воля к удовольствию оказывается не только ее производной, но

также и ее заменой. Воля к власти служит аналогичной и параллельной цели.

Только если первоначальная забота об осуществлении смысла фрустриро-вана,

человек стремится к удовольствию или удовлетворяется властью.

Одна из форм, которую принимает воля к власти,- это то, что я бы назвал

стремлением к деньгам. Стремление к деньгам объясняет многое в

профессиональной сверхактивности вместе с сексуальной сверхактивностью,

которые служат бегству от осознания экзистенциального вакуума. Если

стремление к деньгам берет верх, стремление к смыслу заменяется стремлением

к средствам. Деньги, вместо того чтобы оставаться средством, становятся

целью. Они перестают служить какой-либо цели.

Каков же тогда смысл денег или обладания деньгами? Большинство людей,

которые владеют деньгами, в действительности сами находятся во власти денег,

охвачены стремлением приумножать их, и, таким образом, они уничтожают их

смысл. Обладание деньгами должно означать, что человек находится в

благоприятном положении. Человек может не обращать внимания на деньги, на

средства, но думать о самих целях-тех целях, которым деньги могут служить.

Президент одного американского университета однажды предложил мне девять

тысяч долларов за работу на его факультете в течение нескольких недель. Он

не мог понять моего отказа. "Вы хотите больше?"-спросил он. "Никоим

образом,-ответил я,-но если я начну размышлять, как мне использовать девять

тысяч долларов, то я приду к выводу, что есть лишь один достойный

способ-купить время для работы. Но сейчас у меня есть время для работы, так

зачем же мне продавать его за девять тысяч долларов?"

Деньги не являются целью сами по себе. Если доллар может быть более

полезным и осмысленным в чьих-либо других руках, я не должен держать его у

себя в кошельке. Это не имеет никакого отношения к альтруизму. Альтруизм и

эгоизм-это устаревшая альтернатива. Как я говорил, моралистический подход

должен уступить место онтологическому, в рамках которого хорошее и дурное

определяются с точки зрения того, что способствует и что препятствует

осуществлению смысла, независимо от того, мой ли это смысл или чей-нибудь

еще.

Для тех людей, которые жаждут иметь деньги, как будто это может быть

целью само по себе, "время- деньги". Они проявляют стремление к скорости.

Для них более быстрая машина становится целью сама по себе. Это механизм

защиты, попытка избежать столкновения с экзистенциальным вакуумом. Чем

меньше человек сознает цель, тем скорее он старается ехать. Знаменитый

венский комедиант Квотлингер, играя роль хулигана, садился на мотоцикл и

пел: "Правда, я не знаю, куда я еду, но куда бы я ни ехал, я постараюсь

попасть туда поскорее".

Это пример того, что я назвал бы центробежным досугом в отличие от

центростремительного. Сегодня центробежный досуг преобладает. Бегство от

себя позволяет избежать возможности обнаружить пустоту в себе.

Центростремительный досуг дает возможность решать проблемы и для

начала-увидеть их. Люди, мечущиеся между профессиональной сверхактивностью и

центробежным досугом, не имеют времени, чтобы додумать свои мысли. Когда они

начинают думать, приходит секретарь, чтобы подписать что-то, или нужно

ответить на телефонный звонок. То, что при этом происходит, описывает

псалмопевец: "Даже ночью его сердце увещевает его". Сегодня можно сказать,

что по ночам экзистенциальные проблемы возвращаются. Совесть напоминает о

них. Это источник того, что я назвал бы ноогенной бессонницей. Люди,

страдающие от нее, часто пользуются снотворными таблетками. Они

действительно засыпают, но они также отдают свою дань патогенным эффектам

вытеснения-вытеснения не сексуальных фактов жизни, а ее экзистенциальных

фактов.

Мы нуждаемся в новых типах досуга, которые дадут нам возможность

созерцания и размышления. Для этого человек должен иметь мужество остаться

один.

В конечном счете экзистенциальный вакуум-это парадокс. Если только мы

расширим свой горизонт, мы увидим, что пользуемся свободой, но не сознаем

полностью свою ответственность. Иначе мы поняли бы, что есть множество

смыслов, ждущих, чтобы мы их осуществили по отношению к менее

привилегированным людям или малоразвитым странам.

Разумеется, нам следует начать с расширения представления о

единственности человека. Речь идет о единственности не только человека, но и

единственности человечества.

Тысячи лет назад человечество создало монотеизм. Сегодня нужен следующий

шаг. Я бы назвал его монантропизмом. Не вера в единого Бога, а сознавание

единого человечества, единства человечества. Единства, в свете которого

различие в цвете кожи становится несущественным.

Критика чистого "общения": насколько гуманистична "гуманистическая

психология"

В настоящее время кажется, что для психологии нужнее всего, чтобы

психотерапия обрела человеческое измерение, измерение человеческих

феноменов. Поэтому уместен вопрос, был ли этот шаг реально предпринят

направлением, которое получило наименование движения "гуманистической

психологии". Хотя и было заявлено, что логотерапия "присоединилась" к этому

движению [2], из эвристических соображений, может быть, правильнее отделить

логотерапию от гуманистической психологии, чтобы иметь возможность бросить

на последнюю критический взгляд. Мы обратим специальное внимание на аспект

этого движения, связанный с понятием "общение-встреча", потому что именно

это понятие получило столь ложное толкование, чтобы не сказать-стало

предметом злоупотребления среди тех, кто за него ратует.

В действительности понятие общения-встречи было привлечено скорее из

экзистенциалистской, нежели из психологической литературы. Оно было введено

Мартином Бубером, Фердинандом Эбнером и Якобом Л. Морено, вклад которых в

экзистенциалистскую мысль состоит в интерпретации существования как

со-существования, совместного существования. В этом контексте

общение-встреча понимается как взаимоотношение между "Я" и "Ты" -

взаимоотношение, которое по самой своей природе может быть установлено

только на человеческом и личностном уровне.

Но дело в том, что в таком воззрении нечто упущено, не более и не менее

чем целое измерение. Это можно понять, вспомнив теорию языка, предложенную

Карлом Бюлером. Он различал три функции языка. Во-первых, язык дает

возможность говорящему выразить себя, то есть служит средством

самовыражения. Во-вторых, язык-это обращение, адресуемое говорящим тому, с

кем он говорит. И в-третьих, язык всегда представляет нечто, то "нечто", о

котором человек говорит. Иными словами, когда кто-то говорит, он а) выражает

себя, б) обращается "к" кому-то другому; однако если он не говорит при этом

"о" чем-то, то не оправданно называть этот процесс "языком". Мы будем в

таком случае иметь дело со своего рода псевдоязыком, который действительно

не более чем способ самовыражения (и которому иногда недостает даже

обращения к партнеру). Есть шизофреники, разговор которых может быть

интерпретирован как такой "язык", выражающий лишь настроение, но лишенный

обращения к реальности*.

То, что справедливо для языка, относится также к сосуществованию и

общению-встрече, поскольку здесь также третий аспект межчеловеческой и

межличностной коммуникации должен быть рассмотрен и принят во внимание.

Именно для этого аспекта феноменология Брентано и Гуссерля создала термин

"интенциональный референт" [7]. И все потенциальные интенциональные

референты вместе, все объекты, к которым отсылает язык, объекты, которые

"имеются в виду" двумя коммуницирующими друг с другом субъектами, образуют

структурированное целое, мир "смысла"; эту необъятность смыслов уместно

назвать "логосом". Из этого можно видеть, что любая психология, которая

отбрасывает смыслы, отрезает человека от его "интенциональных

референтов",-так сказать, кастрирует себя. Психология, заслуживающая своего

имени, должна уделять должное внимание обеим половинам этого имени-как

психе, душе, так и логосу. Бубер и Эбнер не только обнаружили центральное

место, занимаемое общением-встречей в жизни человеческого духа, но также и

определили эту жизнь как по сути своей диалог между "Я" и "Ты". Однако я

убежден, что никакой истинный диалог не возможен, если не затрагивается

измерение логоса. Я бы сказал, что диалог без логоса, диалог, в котором

отсутствует направленность на интенциональный референт,-это в

действительности взаимный монолог, всего лишь взаимное самовыражение. Здесь

отсутствует качество человеческой реальности, которое я называю

"самотрансценденцией" [4], обозначая тот факт, что быть человеком, по сути,

означает находиться в отношении к чему-то и быть направленным на чтото иное,

нежели он сам. "Интенциональность" когнитивных актов, которая всегда

подчеркивалась феноменологической школой, составляет лишь один аспект более

широкого человеческого феномена, самотрансценденции человеческого

существования. Диалог, ограниченный только самовыражением, не входит в

самотрансцендирующее качество человеческой реальности. Истинное

общение-встреча - это модус со-существования, открытый логосу, дающий

партнерам возможность трансцендировать себя к логосу, даже способствующий

такой взаимной самотрансценденции.

Не следует также недооценивать или забывать, что са-мотрансценденция

означает стремление не только к смыслу, который ждет осуществления, но и к

другому человеку, которого можно полюбить. Без сомнения, любовь идет далее

общения-встречи, поскольку общение-встреча осуществляется на человеческом, а

любовь - на личностном уровне. Общение-встреча в самом широком смысле слова

дает нам осознать партнера как человека, любовь же к нему показывает нам

большее-его сущностную уникальность. Эта уникальность - основополагающая

характеристика личностного бытия. Самотрансценденция же равно присутствует,

превосходит ли человек себя в осуществлении смысла или в общении-встрече, в

любви: в первом случае участвует внеличный логос, во втором - личностный,

так сказать, воплощенный логос.

В отличие от традиционного понятия общения-встречи, развитого Бубером и

Эбнером, расхожее понятие, предлагаемое большей частью литературы в области

гуманистической психологии, по-прежнему привязано к устаревшей психологии,

которая реально представляет собой монадологию: рассмотрение человека как

монады без окон, которые допускали бы самотрансцендирующие отношения.

Поэтому понятие общения-встречи вульгаризируется. Оно скорее механистично,

чем гуманистично, и, таким образом, оказывается, что движение групп общения

все еще привязано к тому, что Питер Р. Хофштеттер из Гамбургского

университета однажды удачно назвал "гидравликой либидо".

Следующий случай может быть вопиющим примером. Женщина, входившая в

группу общения, была очень возбуждена и полна гнева на своего бывшего мужа,

с которым она развелась. Ведущий группы предложил ей проколоть ударом

воздушный шар, чтобы дать выход своей агрессии и гневу. Иными словами,

воздушный шар должен был заместить реальный объект, а именно ее мужа. Однако

можно сказать точно так же, что целью того, что она "дала себе выход", было

сделать воздушный шар заместителем самой женщины как субъекта этого взрыва.

В конце концов, цель ведь была в том, чтобы предотвратить ее "взрыв". После

"отреагирования действием" она могла почувствовать облегчение. Но вправе ли

мы принимать, что облегчение после предполагаемого выхода агрессии, о

котором человек говорит,-это подлинное переживание? Что доказывает, что оно

не является скорее результатом ненамеренного внушения, внушения устарелого

представления о совершенной механистичности человека? "Отреагирование

действием" ничего не изменило: все субъективные основания для гнева остались

на своем месте! По сути, человек занят прежде всего тем, есть ли у него

основания, чтобы сердиться, и лишь побочно- собственными эмоциями, будь то

гнев или какая-либо иная реакция, которую он проявляет. Но механистическое

представление о человеке, лежащее в основе терапевтических процедур вроде

вышеописанной, заставляет пациента рассматривать себя с точки зрения

"гидравлики либидо", в нем действующей, и тем самым забыть о том, что, в

конце концов, человек может также и сделать что-то с данной ситуацией; он

может занять определенную позицию и даже выработать какое-то отношение к

собственным эмоциям, агрессии и пр. Этому "человеческому потенциалу" в

лучшем смысле следовало бы отвести центральное место в подлинно

гуманистическом представлении о человеке. Терапевтическая практика,

основанная на такой теории, могла бы стремиться к тому, чтобы пациент все в

большей мере сознавал этот потенциал: свободу человека изменить что-то в

мире к лучшему, если возможно, и изменить себя к лучшему, если это

необходимо. Возвращаясь к случаю разведенной женщины - почему бы ей не

выбрать отношение, называемое "примирением", будь то примирение с мужем,

если это возможно, или, если необходимо, примирение с судьбой разведенной

женщины, а затем превратить это затруднительное положение в повод для

достижения на человеческом уровне! Разве мы не лишаем нашего пациента

возможности подняться над положением, вырасти за его пределы, превратить

негативные переживания в нечто позитивное, конструктивное, творческое, разве

мы не блокируем такую возможность для пациента, если заставляем его верить в

то, во что невротик и так склонен верить, а именно что он пешка, жертва

внешних влияний и внутренних обстоятельств? Или, опять обращаясь к нашему

примеру, внушая нашей пациентке, что она зависит от мужа, который примирится

или не примирится с ней, зависит от агрессии, которая проявится или не

проявится и найдет себе выход в том, скажем, что она проколет воздушный

шар?

Или возьмем, например, не гнев, а печаль и спросим себя, какой должна

быть реакция человека, который оплакивает любимого и которому предлагают

транквилизатор: "Закрывать глаза на реальность-не значит уничтожить ее.

Уснуть и не сознавать смерть того, кого я люблю,-не значит уничтожить факт,

что он мертв. Единственное, что меня заботит, жив он или мертв, а не то,

угнетен я или нет!" Иными словами, человек заботится не о том, счастлив он

или несчастен, а о том, есть ли у него основания быть счастливым или

несчастливым. Систему Вильгельма Вундта критиковали за то, что это

"психология без психе, души". Это давно ушло в прошлое, но все еще имеет

место то, что я назвал бы "психологией без логоса",-психология, которая

интерпретирует человеческое поведение не как вызываемое основаниями,

лежащими в мире, а как возникающее по причинам, действующим в его

собственной психе (или в его соме). Но, как я говорил, причины - не то же

самое, что субъективные основания. Если вы подавлены и выпьете виски, оно

может быть причиной того, что ваша подавленность рассеется, но основания для

этой подавленности останутся. То же относится и к транквилизаторам, которые

не могут изменить судьбу человека или вернуть ему утраченное. Но снова:

почему бы не изменить отношение, не превратить тяжелые обстоятельства в

повод для достижений на человеческом уровне? Разумеется, ни для чего

подобного нет места в психологии, которая отделяет человека от мира,-мира,

только в котором его действия могут иметь основания и в котором даже его

страдания могут иметь смысл. Психология, рассматривающая человека как

замкнутую систему, в которой разыгрываются динамические взаимодействия, а не

как существо, стремящееся к смыслу, венчающему его существование, по

необходимости должна лишать человека способности превратить трагедию в

триумф.

Трудности возникают и с понятием агрессии, будь то биологическое понятие,

по Конраду Лоренцу, или психологическое-по Зигмунду Фрейду. Эти понятия

неподходящи и неадекватны, потому что они совершенно отрицают

интенциональность как присущий человеку феномен. В действительности в

пределах моей души нет такой вещи, как агрессия, ищущая выхода и вынуждающая

меня, ее "жертву", искать объекты, которые послужили бы для ее

"отреагирования". На человеческом уровне, то есть как человек, я не имею

фиксированного количества агрессии, чтобы затем направить ее на подходящую

цель; в действительности я делаю нечто иное: я ненавижу! Я ненавижу кого-то

или что-то. Разумеется, ненавидеть что-то-более осмысленно, чем ненавидеть

кого-то (создателя или "собственника" того, что я ненавижу), потому что,

если я не ненавижу его лично, я могу помочь ему преодолеть то, что я в нем

ненавижу. Я могу даже любить его, несмотря на то, что я в нем ненавижу. Как

бы то ни было, ненависть, так же как и любовь,-человеческий феномен в

отличие от агрессии; они человечны потому, что они интенциональны: у меня

есть основания ненавидеть что-то, и у меня есть основания любить кого-то. В

противоположность этому агрессия зависит от причин. Эти причины могут иметь

психологическую или физиологическую природу. Что касается последней

возможности, достаточно вспомнить классические опыты Хесса, в которых он

вызывал агрессию у кошек, стимулируя определенные центры мозга.

Какой несправедливостью было бы предположить, что те, кто вступал в

движение Сопротивления против национал-социализма, были заняты только

"отыгрыванием" своих агрессивных импульсов, которые по случайности были

направлены против Адольфа Гитлера. В действительности большинство из них не

намеревалось бороться с человеком по имени Адольф Гитлер, они боролись с

системой, называемой национал-социализмом.

Сегодня агрессия стала распространенной-чтобы не сказать модной-темой для

конгрессов и конференций. И что даже еще более важно, так называемые

"исследования ради мира" также заняты агрессией. Однако я полагаю, что эти

"исследования ради мира" обречены на неудачу, если они будут опираться на

это не-человеческое и не-личностное понятие. Разумеется, в человеке

существуют агрессивные импульсы, интерпретируем ли мы их как наследие,

доставшееся нам от до-человеческих предков, или как нечто реактивное в духе

психодинамических теорий. Однако на человеческом уровне агрессивные импульсы

никогда не существуют в человеке per se, а всегда как нечто, по отношению к

чему он должен занять определенную позицию, по отношению к чему он постоянно

занимает определенную позицию, выбирает ли он отождествление себя с ними или

отделение себя от них. В этом случае значимо личное отношение к безличным

агрессивным импульсам, а не сами эти импульсы.

Аналогичны этому суицидальные импульсы. Бессмысленно, например, измерять

их. В конечном счете риск самоубийства зависит не от силы суицидальных

импульсов в человеке, а от его реакции на эти импульсы, а его реакция в свою

очередь зависит, по существу, от того, видит ли он в сохранении жизни нечто

осмысленное-хотя бы и приносящее боль. Разумеется, существует и тест,

который не претендует на измерение суицидальных импульсов как таковых, но

оценивает несравненно более важный фактор-личное отношение к ним. Я

разработал этот тест в начале тридцатых годов, а на английском языке впервые

описал его в книге "Врач и душа" [3].

"Исследования ради мира" заняты, можно сказать, выживанием человечества

как целого. Но им вредит фатализм, происходящий от преимущественного

внимания к агрессивным импульсам вместо обращения к человеческой способности

занять позицию по отношению к ним. Таким образом, агрессивные импульсы

превращаются в алиби, в оправдание ненависти. Человек не перестанет

ненавидеть, пока его учат, что ненависть создается импульсами и механизмами.

Но это он сам ненавидит! Что еще более важно, понятие "агрессивного

потенциала" заставляет людей верить, что агрессия может быть канализована.

Фактически же бихевиоральные исследования группы Конрада Лоренца показали,

что попытки отвлечь агрессию на маловажные объекты и отреагировать на нее

безопасными действиями лишь провоцируют и обычно усиливают ее. Разница между

агрессией и ненавистью похожа на разницу между сексом и любовью. Меня влечет

к партнеру сексуальное побуждение. На человеческом же уровне я люблю

партнера, потому что, как я чувствую, у меня для этого множество оснований;

половой акт является выражением любви, ее, так сказать, "воплощением". На

субчеловеческом уровне я видел бы партнершу, очевидно, всего лишь как объект

катектирования либидо-более или менее подходящее средство, чтобы избавиться

от излишка спермы. Половое взаимодействие при таком отношении часто

характеризуется нашими пациентами как "мастурбирование на женщине". Говоря

так, они имплицитно противопоставляют это нормальному отношению к партнеру

на человеческом и личностном уровне: здесь партнер видится не как "объект",

а как другой субъект. Это исключает отношение человека к другому как только

к средству для достижения какой бы то ни было цели. На человеческом уровне

человек не "использует" человека, люди встречают, находят друг друга как

люди. На личностном уровне личность находит личность, и это есть любовь к

партнеру. Общение-встреча сохраняет видение человека в партнере; любовь

обнаруживает его уникальность как личности.

Истинное общение-встреча основывается на самотрансценденции, а не просто

на самовыражении. В частности, истинное общение-встреча трансцендирует себя

к логосу. Псевдовстреча, с другой стороны, основывается на "диалоге без

логоса" [5], это только платформа для взаимного самовыражения. Причина,

почему такого рода общение широко практикуется сегодня, в основном состоит в

том, что люди очень стремятся к тому, чтобы кто-то о них заботился, что в

свою очередь вызывается дефицитом внимания. В безличной атмосфере

индустриально-го общества все большее число людей, очевидно, страдает от

чувства одиночества--одиночества "одинокой толпы". Понятно, что возникает

сильное желание компенсировать этот недостаток тепла близостью. Люди жаждут

интимности. И жажда интимности столь настоятельна, что этой интимности ищут

любой ценой, на любом уровне; ирония состоит в том, что ее ищут даже на

безличном уровне, на уровне чисто чувственной интимности. Жажда интимности

здесь превращается в приглашение "дотронься". А от чувственной интимности

всего лишь шаг до сексуальной неразборчивости. Гораздо нужнее сексуальной

интимности экзистенциальная приватность. Человеку необходимо найти все

лучшее в одиночестве, "набраться смелости" остаться в одиночестве. Есть

творческое одиночество, которое позволяет превратить нечто негативное -

отсутствие людей, в нечто позитивное---возможность размышлять. Используя эту

возможность, человек может компенсировать преувеличение в индустриальном

обществе роли vita activa и периодически уделять время vita contemplativa.

Из этого мы можем видеть, что реальная противоположность активности - не

пассивность, а восприимчивость. Важно правильное соотношение между

творческим и воспринимающим потенциалами осуществления смысла, и здесь

находится место для "формирования сензитивности".

Что касается тех, кто так хочет, чтобы о нем заботились, то беда в том,

что в существующих условиях за это приходится платить, и нетрудно

представить себе, сколько искреннего интереса могут проявить те, кто

принимает на себя "заботу", не будучи связанными профессиональной этикой, не

пройдя ни соответствующего обучения, ни терапии. Во времена, когда лицемерие

в сексуальных вопросах вызывает такое отвращение, не следует все же называть

сексуальную неразборчивость чувствительностью или общением-встречей. В

сравнении с теми, кто подает секс под видом сексуального образования,

нудистских марафонов и тому подобного, можно оценить честность обыкновенной

проститутки: она не притворяется, что занимается своим делом ради блага

человечества, беды которого, как многие авторы хотят нас заставить поверить,

заключены в плохом оргазме и должны исцеляться в соответствии с этим. Верно,

что часто нам не удается жить в соответствии с идеалами нашей

профессиональной этики; однако, в конце концов, терпеть

неудачи--неотъемлемая часть человеческого положения. Но если мы терпим

неудачу, мы, разумеется, не будем гордиться ею. Тот факт, что исключение из

правила иногда случается, не оправдывает превращения исключения в правило.

Однако нынешний культ интимности можно понять. Как указал Ирвин Йелом

[8], мобильность населения Соединенных Штатов в значительной мере объясняет

отчуждение людей, которые привыкли переезжать из города в город. Вместе с

тем я бы сказал, что отчуждение касается не только других, но и самого себя.

Есть социальное отчуждение, но есть и эмоциональное отчуждение- отчуждение

от собственных эмоций. Слишком долгое время из-за пуританизма,

преобладавшего в англосаксонских странах, люди должны были не только

контролировать, но и подавлять свои эмоции. Нечто подобное относится к

сексуальным инстинктам. С тех пор, очевидно, произошел крен в другую

крайность, особенно в связи с популяризацией, чтобы не

сказать-вульгаризацией, учения Фрейда. Сегодня мы сталкиваемся с

последствиями крайней терпимости: люди не устойчивы ни к малейшей фрустрации

инстинктов и эмоциональному напряжению, они проявляют, так сказать,

"недержание" в неспособности умерить свои эмоции, они не могут удержаться от

выражения их и разделения их с другими.

Именно этой цели предоставляет себя "группа". Здесь, однако, мы должны

иметь дело не только с терапией, но одновременно и с симптомом. В конце

концов, "недержание" может быть дефектом на психическом уровне, так же как и

на соматическом. На соматическом-возьмите хотя бы случаи артериосклероза,

когда пациент начинает смеяться или плакать по совершенно неподходящей

причине и не может остановиться. Похож на это другой симптом, также

указывающий на нарушение мозговых функций,-отсутствие чувства межличностной

дистанции, как это наблюдается при определенных случаях эпилепсии: пациент

немедленно вступает в панибратские отношения и не может перестать

рассказывать вам интимные подробности своей жизни или расспрашивать вас о

вашей.

Итак, движение групп общения и воспитания сензитив-ности сводится к

реакции на социальное и эмоциональное отчуждение. Но реакцию на проблему не

следует путать с разрешением проблемы. Даже если "реакция" оказывается

целительной, это излечение симптомов, паллиатив. Хуже того, такое лечение

может усилить болезнь. Эмоции, о которых идет речь, не могут быть вызваны

намеренно. Они ускользают от "гиперинтенции", как я это называю. Нигде это

так не очевидно, как в переживании счастья: счастье должно возникать и не

может быть вызвано. Счастье должно появиться само, и мы должны дать ему

появиться. И наоборот, чем больше мы делаем его целью, тем меньше у нас

возможности ее достичь. Мой ученик, предпринявший независимое исследование

групп общения, рассказывал, что происходило с ним на одной из них: "Многие

просили меня быть их другом. Я не чувствовал себя искренним, обнимая их и

говоря, что я их люблю и буду их другом, но я все это так или иначе

проделывал. Я заставлял себя быть эмоциональным-но тщетно: чем больше я

старался, тем труднее это было".

Мы должны считаться с фактом, что есть проявления, которые не могут

возникать по требованию, команде или приказу. Причина состоит в том, что они

не могут вызываться произвольно: я не могу "по своей воле" верить; я не могу

"по своей воле" надеяться; я не могу "по своей воле" любить; и меньше всего

я могу "по своей воле" желать, хотеть. Попытки делать все это отражают

совершенно манипулятивный подход к таким человеческим феноменам, как вера,

надежда, любовь и желание. Этот манипулятивный подход в свою очередь

объясняется ошибкой объективации и овеществления этих феноменов. Чтобы лучше

понять это, давайте рассмотрим то, что я назвал бы основной характеристикой

любого субъекта, а именно тот факт, что субъект - посредством своей

самотрансцен-денции или интенциональных когнитивных актов- всегда находится

в отношении со своими собственными объектами, то есть "интенциональными

референтами", на которые его когнитивные акты направлены. В той мере, в

какой субъект превращается в просто вещь ("овеществление") и, таким образом,

сам обращается в объект ("объективация"),-в той самой мере его собственные

подлинные объекты должны исчезнуть, так что его качество субъекта совершенно

теряется. Это действительно не только для человека в целом, но и для любого

частного человеческого феномена: чем больше мы рефлектируем по его поводу,

тем больше мы теряем из вида его "интен-циональный референт".

Релаксация также ускользает от любой попытки "произвести" ее. Это

полностью принимал в расчет Дж. X. Шульц, систематизировавший релаксационные

упражнения. Было весьма мудро с его стороны предлагать пациентам во время

этих упражнений представлять себе, что их руки становятся тяжелыми; это

автоматически создавало релаксацию. Если бы он приказывал пациентам

расслабиться, их напряженность возрастала бы, поскольку они интенсивно и

намеренно старались бы расслабиться. Не иначе обстоит дело и с терапией

чувства неполноценности: пациенту никогда не удается преодолеть его

посредством прямого усилия. Чтобы избавиться от чувства неполноценности, он

должен пойти, так сказать, в обход, например посещая определенные места,

несмотря на чувство неполноценности, или выполняя свою работу, несмотря на

это чувство. До тех пор, пока он направляет свое внимание на чувство

неполноценности в себе и "борется" с ним, он продолжает страдать от него;

однако, как только он сосредоточит внимание на чем-нибудь, кроме себя,

например на задании, чувство неполноценности начнет атрофироваться.

Уделение излишнего внимания чему-либо я называю "гиперрефлексией". Это

сходно с гиперинтенцией в том отношении, что и то и другое может породить

невроз. И фактически и то и другое может быть усилено в "группе". Пациенту

предлагается внимательно наблюдать себя и следить за собой-что еще более

важно, участники группы поощряют его к бесконечному обсуждению с ними всего,

что он может извлечь из себя. Подходящим термином для того, что при этом

происходит, может быть "переобсуждение". И это "переобсуждение" все в

большей мере заменяет смысл жизни, который в наши дни так часто отсутствует,

которого не хватает тем нашим пациентам, кто охвачен "экзистенциальным

вакуумом" [3]- чувством пустоты и бессмысленности. В этом вакууме расцветает

невроз. Напротив, если экзистенциальный вакуум заполняется, неврозы часто

исчезают.

Нельзя не согласиться с тем, что говорит Шарлотта Бюлер [1]: "Несмотря на

значительные отклонения и негативные побочные эффекты, ясно видятся

определенные существенные достоинства движения групп общения". Среди

основных достоинств она называет "дух кооперации и взаимопомощи".

Действительно, правильно понятая группа общения может, конечно же, создать

атмосферу взаимной помощи, в которой можно обсуждать смысл жизни. Правильно

понятая группа общения не довольствуется созданием условий для самовыражения

ее участников, но также обеспечивает их самотрансценденцию. Или, как говорит

Роберт М. Холме [6], "групповая лого-терапия может дать большой выигрыш".

Холме представляет себе "возможности введения логотерапевтиче-ской философии

в конкретных групповых ситуациях".

<< | >>
Источник: Виктор Франкл. В борьбе за смысл. 0000

Еще по теме Что такое смысл:

  1. Надо понять, что такое человек, что такое жизнь, что такое здоровье и как равновесие, согласие стихий его поддерживает, а их раздор его разрушает и губит.
  2. Что такое смысл
  3. Почему день сменяет ночь? Что такое жизнь? Что такое смерть и что есть сон?
  4. Три вопроса «Что я могу знать?», «Что я должен делать?» и «На что я могу надеяться?», все без исключения представляющие интерес для Канта, он объединяет в один — «Что такое человек?».
  5. Молитва — невероятно мощный инструмент, хотя я считаю, что нам нужно разобраться и понять, что это такое на самом деле и как это работает.
  6. Что такое свобода
  7. 1. Что такое собственность?
  8. Но что такое длительность?
  9. 1. Что такое преступник?
  10. Если окинуть взглядом весь ход наших предыдущих рассуждений по поводу arche и задаться вопросом, что такое философия, то получается, что она известна нам по крайней мере как учение о бытии — онтология.
  11. ЧТО ЭТО ТАКОЕ?
  12. 1. Что такое счастье?