<<
>>

Ф. Гизо ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ КАК ПРЕДМЕТА ИСТОРИИ, РАЗЛИЧНЫЙ ЕЕ ХАРАКТЕР ПО СОВРЕМЕННЫМ НАРОДНОСТЯМ

Цивилизация, по общему мнению, состоит в основном из двух явлений: развития социального порядка и интеллектуального; развития как внешних и общих условий жизни, так и внутренней и личной природы человека; одним словом, из усовершенствования общественности и человечности.

И не только эти два явления просто составляют цивилизацию, но их смежность, тесное и быстрое слияние, их взаимодействие - вот что необходимо для совершенства в цивилизации. Если эти два явления и не всегда происходят одновременно, если иногда развитие общества, а иногда развитие человека идут быстрее и дальше, но тем не менее они необходимы друг для друга и рано или поздно взаимно стремятся и приходят одно к другому. Когда они долго идут раздельно, когда приходится долго ждать их соединения, людьми овладевает мучительное чувство чего-то пустого, неполного, чувство сожаления. Явится ли у какого-либо народа важное общественное улучшение, важный прогресс материального благосостояния, но не сопровождаемый развитием интеллектуальным, соответственным тому прогрессом духа, и самое общественное улучшение кажется тогда непрочным, необъяснимым, почти незаконным.
Тогда возникает вопрос: какие общие идеи произвели это материальное улучшение и оправдывают его, каковы его истоки? Все уверены, что оно не должно ограничиваться несколькими поколениями, известной местностью, что оно сообщается, распространяется, делается достоянием всех народов. Но каким же образом материальное улучшение может сообщаться, распространяться, если не с помощью идей, не на крыльях науки? Только идеи смеются над пространством, переходят моря, всюду постигаются и принимаются. Впрочем, такова уж возвышенная природа человека, что он не может видеть великого развития материальной силы, не стремясь вместе с тем к нравственной силе, которая должна соединиться с первой и господствовать над ней; общественное благосостояние отзывается чем-то мелочным, пока оно не приносит иных плодов, кроме самого благосостояния, пока оно не возвышает духа человека до уровня его материального положения.
С другой стороны, если проявится в истории какого-нибудь общества высшее развитие ума, не соединенное, по-видимому, ни с каким общественным прогрессом, то удивляешься, боишься за это общество. Как будто видишь прекрасное дерево, не дающее плодов,- солнце, которое не греет, не оплодотворяет. К таким бесплодным идеям, которые не имеют силы овладеть внешним миром, не только чувствуешь презрение, но кончаешь тем, что сомневаешься в их разумной законности и истине; невольно считаешь их призрачными, т. к. они являются бессильными и не могут управлять материальным бытом человека. Так сильно в человеке убеждение, что он здесь, на земле, предназначен переводить идеи в действительность, преобразовывать, управлять миром в духе истины, как она им постигнута; насколько оба великие явления цивилизации, интеллектуальное и общественное развитие, тесно связаны между собой, настолько справедливо и то, что совершенство цивилизации заключается не только в их соединении, но и в их совместимости, равномерности, в той легкости и быстроте, с которой они взаимно вызывают и производят друг друга.

Теперь попытаемся обозреть с этой точки зрения различные страны Европы. Исследуем особенные отличительные черты цивилизации каждой из них и посмотрим, до какой степени эти черты совпадают с существенным, основным, великим явлением, в котором мы теперь видим совершенство цивилизации. Мы разрешим этим путем вопрос, какая из различных европейских цивилизаций полнее всех других, наиболее соответствует типу цивилизации вообще, следовательно, какая из них имеет преимущественное право на наше изучение и лучше других изображает историю Европы в ее всецелости.

Начинаю с Англии. Английская цивилизация была главным образом направлена к социальному усовершенствованию, к улучшению внешнего и общественного положения людей, к улучшению не только материального, но и морального быта, к введению как наибольшей справедливости в обществе, так и наибольшего благосостояния, к развитию как права, так и благоденствия.

Однако все же в Англии материальные интересы, общественные явления занимали больше места, оказывали большее влияние, чем общие идеи; нация представляла больше величия, чем индивидуальный человек. Это так справедливо, что сами философы из Англии, которые, как кажется, по призванию посвятили себя развитию чистого мышления, Бэкон, Локк, вся шотландская школа принадлежит к тому отделу философов, который можно назвать практическим; они в особенности заботятся о непосредственных и положительных результатах; они не доверяют ни порывам воображения, ни логическим выводам: они обладают гением здравого смысла. Я обращаю взгляд на время наибольшей умственной деятельности Англии, на эпохи, в которые идеи, умственное движение занимали, по-видимому, самое важное место в ее истории; я беру политический и религиозный кризис в XVI и XVII в. Всякий знает, какое изумительное движение овладело тогда Англией. Но кто может указать, какую важную философскую систему, какие великие общие положения, и которые сделались бы в то же время всеевропейскими, породило это движение? Оно имело огромные, изумительные результаты; оно положило основу и новым правам, и новым нравам; оно могущественно подействовало не только на общественные отношения, но и на душу; оно произвело сектаторов, энтузиастов; но оно нисколько не возвысило, не расширило, по крайней мере непосредственно, горизонт человеческого духа; оно не зажгло ни одного из тех великих умственных светочей, которые озаряют целую эпоху. Может быть, ни в какой стране религиозные верования не имели, и теперь еще не имеют, больше власти, чем в Англии; но там и они прежде всего практичны; они оказывают огромное влияние на образ действий, благосостояние, чувствования отдельных лиц; но они представляют весьма мало общих и отвлеченных результатов, которые относились бы к целостности человеческого познания. С какой точки зрения вы ни рассматривали бы эту цивилизацию, вы нашли бы в ней повсюду тот же сущностно-практический социальный характер. Я мог бы обозреть все частности английского общества, и меня везде поразило бы то же самое явление.
Например, в литературе господствует там и до сих пор заслуга практическая. Всякий скажет, что англичане не слишком искусны в литературной композиции, в умении рационально и вместе с тем художественно распределить части сочинения, выполнить его так, чтобы воображение читателя поражалось тем совершенством искусства формы, которое преимущественно стремится удовлетворить разум. Это чисто интеллектуальная сторона произведений ума составляет слабую сторону английских писателей, но зато они отличаются в умении убеждать ясностью изложения, частым обращением к одним и тем же идеям, очевидностью здравого смысла, и употребляют, наконец, все средства только для того, чтобы привести читателя к практическим результатам. Тем же характером запечатлевается и сам язык англичан: это вовсе не систематический, правильный, рационально построенный язык; он заимствует слова отовсюду, из самых разнородных источников, не заботясь о симметрии и гармонии; в нем очевиден существенный недостаток в том изяществе, в той логической красоте, которая блестит в греческом и латинском языках; он имеет какую-то пеструю и грубую наружность; но он богат, гибок, готов на все, способен удовлетворить вполне потребностям человека, в материальных вопросах его жизни. В Англии начало пользы, приложения господствует всюду, составляет как внешнюю сторону, так и саму силу ее цивилизации.

От Англии я перехожу к Германии; в ней развитие цивилизации было медленное, позднее; в течение многих веков грубость германских нравов была пословицей в Европе. Однако, исследуя под такой грубой наружностью сравнительный ход обоих основных элементов цивилизации, находишь, что интеллектуальное развитие в Германии постоянно обгоняло и превосходило социальное, что там быт интеллектуальный преуспевал преимущественно перед бытом материальным. Сравните, в XVI в., интеллектуальное развитие в лице германских реформаторов, в Лютере, Меланхтоне, Бу- сере[16] и многих других, - сравните, говорю я, развитие разума, обнаруживающееся в их произведениях, с современными нравами страны и с их собственными нравами: какое различие! В XVII в.

сопоставьте идеи Лейбница, труды его учеников и германских университетов с нравами, господствовавшими не только в народе, но и в высших классах: прочтите, с одной стороны, произведения философов, с другой - записки, рисующие двор курфюрстов бранденбургского или баварского: какая противоположность! Переходя к новому времени, мы еще более будем поражены этим контрастом: в настоящее время утверждать, что по ту сторону Рейна идеи и факты, интеллектуальный и действительный порядок, почти совершенно отделены друг от друга,- значило бы высказать общее место. Всякий знает, какова была в Германии умственная деятельность последних 50 лет; она продвинулась далеко вперед во всех родах - в философии, в истории, литературе, поэзии; можно сказать, что она не всегда следовала лучшими путями; можно оспаривать некоторые из результатов, которых она достигла; но что касается энергии, обширности самого развития, то оспаривать того невозможно. Однако общественный быт, быт публичный, развивался там не с одинаковой быстротой. Без сомнения, и в этом отношении был прогресс и усовершенствования; но нет никакого сравнения между обоими явлениями. Поэтому в Германии особенный характер всех произведений ума, поэзии, философии, истории состоит в недостатке знакомства с внешним миром, в отсутствии чувства реальности: читая их, сознаешь, что жизнь и факты оказывали на этих людей мало влияния, не занимали преимущественно их воображения; они жили, углубленные в самих себя, со своими идеями, попеременно, то энтузиасты, то строгие логики. Как в Англии всюду проявляется практический гений, так интеллектуальная деятельность часто составляет господствующую черту германской цивилизации.

В Италии мы не найдем ни того, ни другого характера; итальянская цивилизация не была ни по преимуществу практическая, как английская, ни почти исключительно умозрительная, как германская. В Италии не было недостатка ни в высшем развитии индивидуального ума, ни в навыке и деятельности общественной жизни; человек и общество развивались в ней с одинаковым блеском; итальянцы блистали, отличались и в чистых науках, в искусствах и философии, равно как и в практической деятельности и в жизни.

Правда, уже с давнего времени Италия, кажется, остановилась в отношении того и другого развития; в ней, по-видимому, ослабли и парализовались как общество, так и индивидуальный ум; но, всматриваясь в нее ближе, чувствуешь, что это нисколько не вследствие внутренней и национальной ее неспособности. Внешние обстоятельства тяготят и задерживают Италию: она подобна прекрасному цветку, который готов распуститься, но который отовсюду сдавлен холодной и грубой рукой. В Италии не погибли ни интеллектуальная, ни политическая способности; ей недостает того, чего ей недоставало постоянно, но что всюду составляет одно из жизненных условий цивилизации: ей недостает веры, веры в истину. Мне хотелось бы быть точно понятым, хотелось бы, чтобы словам, употребляемым мной, приписывали только тот смысл, который я сам им придаю. В этом случае под словом «вера» я понимаю то доверие к истине, которое не ограничивается одним признанием ее таковой и удовлетворительностью ее для разума, но дает уверенность в праве царствовать над миром, управлять событиями, и в могуществе истины, достаточном для успеха в том. При такой уверенности, если только человек успел овладеть истиной, он вместе с тем сознает свое призвание перевести ее во внешние события, преобразовать и устроить их по началам разума. Но именно этой-то веры почти всегда недоставало Италии; она всегда изобиловала великими умами, общими идеями; в то же самое время она представляла людей с редкой практической ловкостью, опытных в понимании всех условий внешней жизни, в искусстве руководить и направлять общество; но эти два рода людей и явлений оставались чужды друг другу. Люди, проникнутые общими идеями, спекулятивные умы, вовсе не считали своим назначением ни, может быть, правом действовать на общество; даже веруя в истинность своих начал, они сомневались в их силе. С другой стороны, практические люди, руководители общества, почти ни во что не ставили общие идеи; они почти никогда не чувствовали в себе влечения расположить подчиненные их власти явления по известным началам. И те и другие действовали так, как будто бы истина годится только как предмет знания и ничего не требует, ни к чему не обязывает. В этом состоит слабая сторона итальянской цивилизации как в XV, так и в следующих столетиях. Это-то и поразило как ее умозрительный дух, так и ее практический навык в жизни какой-то бесплодностью: в ней обе силы вовсе не жили во взаимном доверии, согласии, в постоянном взаимодействии.

Есть другая обширная страна, о которой, правду сказать, я упоминаю скорее по вниманию, уважению к благородному и несчастному народу, чем по необходимости; я говорю об Испании. В Испании не было недостатка ни в великих умах, ни в великих событиях; иногда интеллектуальное развитие общества являлось там во всем своем блеске; но эти явления изолированы и разбросаны там и сям в истории Испании, как пальмы в песчаной пустыне. В Испании, кажется, и человеческому уму, и обществу было отказано в основном характере цивилизации, в общем, непрерывном прогрессе.

Там - или торжественная неподвижность, или бесплодные перевороты. Отыщите какую-либо важную идею, или важное общественное улучшение, философскую систему, или благотворительное учреждение, которое Европа получила бы от Испании; нет ничего подобного: этот народ был изолирован в Европе; он мало получил от нее и мало дал ей. Не упомянув имени Испании, я упрекал бы себя, но ее цивилизация имеет мало значения в истории цивилизации европейской.

Вы видите, что основной, заключительный акт цивилизации, который состоит вообще в тесном и быстром соединении, гармоническом развитии идей и внешних явлений интеллектуального и вещественного мира, не воспроизводится ни в одной из четырех великих стран, рассмотренных нами. В деле цивилизации им всем недостает чего-нибудь существенного; ни одна из них во всех своих положениях, во всех своих отличительных чертах не представляет сколько-нибудь полного ее изображения, чистого типа.

Совершенно другое, я полагаю, представит нам Франция. Во Франции никогда общественное и интеллектуальное развитие не отставали друг от друга. В ней всегда человек и общество шли и росли, не скажу, рядом и в одинаковой степени, но, во всяком случае, на весьма незначительном расстоянии друг от друга. В нашей истории постоянно видишь вместе с великими событиями, общественными переворотами и улучшениями соответствующие им общие идеи и начала. Ничто не произошло в действительном мире, чтобы тотчас же не было воспринято разумом, и из чего бы он не извлек для себя новых богатств; и с другой стороны, ничего не явилось в области разума, что почти с одинаковой быстротой не отозвалось бы и не принесло бы своих результатов в действительном мире. Вообще во Франции идеи предшествовали и вызывали успехи общественного мира; прежде чем они осуществлялись вне, они подготовлялись в теориях, и разум шел вперед на пути цивилизации. Этим двойным характером интеллектуальной деятельности и практического навыка, размышления и приложения, запечатлены все важнейшие события французской истории, все классы французского общества: он сообщает им особенную физиономию, которая нигде более не встречается. В начале XII в., например, проявляются движения к эмансипации городских общин; конечно, это - великий прогресс в общественной жизни; но в то же время обнаруживается и живое стремление в эмансипации мысли; Абеллар был современником граждан городов Лана и Везеле. Первая сильная борьба свободных мыслителей против безусловной власти в интеллектуальном мире современна борьбе горожан за политическую свободу. Строго говоря, оба движения, по-видимому, были совершенно чужды друг другу; мыслители были даже весьма дурного мнения о восстававших горожанах, которых они считали варварами; и горожане, слушая их, в свою очередь смотрели на них как на еретиков. Но тем не менее двойственный прогресс совершился единовременно. Оставим XII в. и обратимся к одному из учреждений, которое играло самую важную роль в умственной истории Франции: я имею в виду Парижский университет. Всякий знает, каковы были его научные труды, начиная с XIII в. Это было первое европейское учреждение в этом роде; и в то же время ни одно другое не имело столь важного политического значения и такой широкой деятельности. Парижский университет принимал участие в политике королей, в каждой борьбе французского духовенства с римским двором, духовенства со светской властью; в его среде развивались идеи, устанавливались начала, и он старался почти тотчас же перевести их во внешний порядок вещей. Таковы были основы Парижского университета, которые служили знаменем при попытках констанцского и базельского соборов; они же породили и поддержали практическую санкцию Карла VII. В течение многих веков интеллектуальная деятельность и практическое влияние были нераздельны в этой великой школе. Перейдем к XVI в.; бросим беглый взгляд на историю реформации во Франции; и ее отличает то, что она была более учена, или, по крайней мере, столь же учена, и вместе с тем более умеренна, рациональна, чем где-либо. Французской реформацией поддерживалась главная борьба учености и науки против Католической церкви;

именно во Франции или в Голландии, но всегда на французском языке, писалось множество философских, исторических, полемических произведений, явившихся на помощь этому делу; без сомнения, в ту эпоху ни Германия, ни Англия не обнаружили больше ума и знания; и в то же время французская реформация осталась чуждой заблуждений немецких перекрещенцев и английских сектаторов; в ней нередко недоставало практической мудрости, и между тем нельзя сомневаться в энергии и чистосердечии ее верований, ибо она долго сопротивлялась самым тяжким ударам. В новейшие времена, в XVII и XVIII вв., тесное и быстрое соединение идей и явлений, соответственное развитие общества и человека так очевидны, что даже не стоило бы долго настаивать на том.

Итак, вот четыре или пять важных эпох, важных событий, в которых запечатлелся особенный характер французской цивилизации. Возьмем различные классы нашего общества; всмотримся в их нравы и обычаи: нас поразит то же самое явление. Французское духовенство, например, вместе и учено, и деятельно: оно принимает участие во всех интеллектуальных трудах и во всех делах мира. Оно и мыслитель, и ученый, и администратор; оно не посвящает себя, так сказать, исключительно ни религии, ни науке, ни политике, но постоянно стремится слить их в одно, согласить их. Французские философы представляют также редкое соединение умозрительной деятельности и практического ума; они мыслят глубоко и смело; они ищут отвлеченную истину, без всякой цели применения; но они постоянно сохраняют сознание внешнего мира, явлений, среди которых живут; они поднимаются весьма высоко, но не теряяя из виду земли. Нельзя назвать Монтеня, Декарта, Паскаля, Бейля и почти всех других великих философов Франции ни строгими логиками, ни энтузиастами. Один красноречивый профессор[17] справедливо характеризовал гений Декарта: «Будучи человеком в одно и то же время светским и ученым, прямым, твердым, решительным, отважным,

Декарт мыслил в своем кабинете с той же неустрашимостью, с какой сражался под стенами Периге»; он одинаково любил как житейские треволнения, так и деятельность мысли. Не все наши философы обладали гением Декарта, и жизнь не всех их представляет столько приключений, как его жизнь; но почти все они в одно и то же время и исследовали истину, и были близки к интересам светской жизни; умели и наблюдать, и размышлять. Наконец, какая черта во французской истории особенно характеризует единственный класс людей, игравших истинно общественную роль, единственный класс, пытавшийся приблизить страну к ее правительству, дать стране правительство в духе законности; какая черта характеризует именно французскую магистратуру и судейское сословие, парламенты и все, что их окружало? Не везде ли мы видим то же соединение учености и практической мудрости, уважение к идеям и фактам, науке и ее применениям? На всех поприщах, где только действует чистый разум, в деле учености, в философии, литературе и истории, всюду вы встретите людей, принадлежащих к французскому парламенту и судейскому сословию; и в то же время эти люди принимали участие во всех общественных и частных делах: они входили во все материальные и духовные интересы общества.

С какой бы стороны мы ни рассматривали французское общество, мы всюду встретим тот двойственный характер: оба существенные явления цивилизации развились в ней в тесном согласии: в ней всегда человек мог достигать индивидуального величия, и оно в то же время не оставалось без последствий и общественной пользы.

Ист. цив. во Фр. I, 5-17.

<< | >>
Источник: М.М. Стасюлевич. История Средних веков: От падения Западной Римской империи до Карла Великого (476-768 гг.) 2001. 2001

Еще по теме Ф. Гизо ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ КАК ПРЕДМЕТА ИСТОРИИ, РАЗЛИЧНЫЙ ЕЕ ХАРАКТЕР ПО СОВРЕМЕННЫМ НАРОДНОСТЯМ:

  1. Франсуа Гизо О ХАРАКТЕРЕ САЛИЧЕСКОГО ЗАКОНА (1828 г.)
  2. Ф. Гизо О ХАРАКТЕРЕ НАУКИ В НАШЕ ВРЕМЯ (1829 г.)
  3. При провокациях различного характера (снятие флага, митинги, различные выкрики, пикетирование):
  4. Франсуа Гизо О ЗНАЧЕНИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ КАРЛА ВЕЛИКОГО И ХАРАКТЕРЕ ЕГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА (в 1829 г.)
  5. 1. Предмет истории политических и правовых учений как самостоятельной юридической дисциплины
  6. § 1. Предмет истории политических и правовых учений как самостоятельной юридической дисциплины
  7. §221. Определение реальность и определение объективность очень близки друг другу, но тем не менее наш язык не случайно полагает их различными.
  8. 1.1 Определение теории государства и права как науки. Цель, объект и предмет исследования
  9. § 38. Понятие и типы цивилизаций в истории общества. Противоречия и проблемы техногенной цивилизации, информационного общества
  10. Раздел V. Глобальные проблемы современности и перспективы развития современной цивилизации
  11. Раздел III СОВРЕМЕННОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ПРАВЕ. НРАВСТВЕННО-АДЕКВАТНОЕ ПРАВО КАК СИНТЕЗ ПОЗИТИВНЫХ СВОЙСТВ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ ПРАВА Тема 13 ПОНЯТИЕ СОЦИАЛЬНОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ. СОЦИАЛЬНЫЕ НОРМЫ
  12. Следующим достоинством самодержавного правления является его народный характер.